Сумерки совсем надвинулись, а дождь припустил; весело барабанили крупные капли, хотя их шум и приглушала листва.
И разговоры за столом, смешки, перешептывания, отдельные выкрики сливались в общий, все нарастающий гул. — Что с нами, Сесиль? Что со мной? Меня неудержимо влечет к вам… Сам не понимаю, откуда это вдруг взялось… Я не говорю с вами о войне, но, понимаете, все смешалось — затаенный панический страх и желание схватить вас, сжать в объятиях… Поймите же, вы — это жизнь. Как все, решительно все сейчас, я непрестанно думаю о смерти, о своей смерти… Я не буду говорить вам о войне, Сесиль, но если мы, встав из-за стола, выйдя из этой комнаты, не погрузимся в тайну и мрак широкого ложа, и оно не застонет, приняв нас — это будет безумием… непоправимым безумием…
Когда шум голосов и передвигаемых стульев, стук ножей и вилок, казалось, достиг апогея, раздался тоненький резкий звон колокольчика, кто-то захлопал в ладоши, и Сюзанна, взвизгивая от смеха, пронзительным голосом стала звать слуг. Слуги поспешно закрыли створки высоких окон, отгородив комнату от дождя и мокрой листвы. Задернулись бледноголубые занавеси, подбитые пунцовым шелком, а в огромных люстрах с подвесками вспыхнули пучки ярких огней, и глазам стало больно от внезапного света.
Рука сидевшего рядом мужчины соскользнула со стола, словно мертвая. Сесиль задумчиво улыбалась. Сосед справа, о котором она совсем забыла, наклонился к ней с вопросом: — Прикажете красного или белого, сударыня? Дворецкий ждет ответа…
Сесиль стало ужасно стыдно своей невежливости. Тем более, что сосед ее, чопорный господин лет пятидесяти восьми, в стоячем крахмальном воротничке, светлосером костюме, с разделенными на прямой пробор и выбритыми на висках рыжеватыми волосами, был не кто иной, как Бердула, Амбруаз Бердула, член Французской академии, и его несомненно посадили рядом с ней потому, что она одна из всей семьи разбиралась в литературе, так же как по левую ее руку посадили Люка Френуа. Она поспешила извиниться. — Да, сударыня, вы пренебрегли мной… Это право молодости… — Госпожа Виснер была положительно очень мила, ничего общего с материнской родней. Теперь она обратила все свое внимание на академика. Однако она украдкой взглянула на Люка. Прославленный автор «Детства в Люзиньяне» и «Мелузины из Отейля» при ярком свете показался ей совсем другим, чем в романтических сумерках: длинные волосы ни к чему при военной форме, лицо неинтересное, мало выразительное, плечи непропорционально узкие по сравнению с головой. Сесиль сразу стало ясно, почему Френуа никогда не нравился ей. Она покраснела за свое мгновенное увлечение, за этот чувственный порыв. Вот до чего она дошла… так многие женщины от пустоты душевной оказываются беззащитными перед первым встречным и отдаются без оглядки, пока длится иллюзия. Она ощутила острую ненависть к Фреду. И отчаянно ухватилась за мысль о Жане.
— О чем они все толкуют, сударыня? — говорил Бердула, аккуратно разрезая на ровные кусочки шницель по-венски. — Послушайте Висконти или вашего супруга, госпожу Сен-Гарен или нашу милейшую Сюзанну… Все политика… политика. Это проклятие и величие нашей подлой и злобной эпохи! Почтеннейший Моррас может радоваться! «Политика прежде всего»… В наши дни и «прежде» и «после» — всегда одна политика, политика и больше ничего. Современного человека затянуло в эту адскую машину, и сколько бы он ни кричал, ни плакал, ни молил, ни бежал от политики — все возвращает его к ней: найдется ли сейчас человек, который не интересовался бы тем, что творится в Прибалтике. — а месяц назад никто и не подозревал о существовании Прибалтики.