Все это очень мало интересовало Сесиль. Завод внушал ей отвращение. Однако она спросила: — А теперь они не доверяют своим представителям? Почему?
— Что за дурацкий вопрос! — с досадой сказал Фред. — Да, знаешь, всем забронированным объявили, что наши брони будут пересматриваться. Я просто не понимаю, чего правительство дожидается? Можешь себе представить, союз металлистов на Ангулемской улице все еще в руках подголосков Москвы. Там есть один такой Тэнбо, его просто надо расстрелять… Все время на заводе появляются надписи, находят листовки… они наглеют с каждым днем. В общем нам, забронированным, заявили, что наши брони подлежат пересмотру. Вернее, что их надо возобновлять каждый месяц…
— Зачем вы мне это рассказываете, мой друг?
— Если, например, моим поведением будут недовольны, меня могут послать на фронт… первого декабря, первого января, первого февраля…
— Вас пошлют на фронт?
— Да нет… могут послать… Ведь с рабочими никогда не знаешь, что они думают, только постепенно узнаешь их истинное лицо. И поэтому очень полезно довести до их сведения, что всегда есть возможность отправить их на войну…
— А, так это для рабочих! Понимаю! Но зачем же отправлять их на войну, раз все знают, что мы не воюем?
— Слушай, Сесиль, не прикидывайся дурочкой! Дадут мне сегодня поесть?
— Конечно… я даже хотела вас попросить… чтобы Эжени могла пораньше уйти…
— Что случилось? Эжени заболела?
Он был ей противен до тошноты. Она не ответила и позвонила. Вошла Эжени. — Можете подавать… — Фред, стоя перед зеркалом, провел по щекам рукой и решил, что, пожалуй, можно еще не бриться. Сесиль сказала:
— Есть письмо от Жоржетты. Барбентаны приехали в Антибы.
— Эдмон не призван?
— Как будто, нет. Письмо на камине. Если хочешь, можешь прочесть… Да, кстати, завтра я уезжаю на целый день и вернусь в среду, по всей вероятности, к вечеру…
Он обернулся к жене: — Что? Ты уезжаешь?
— Брат Эжени ранен…
— Плевать я хотел на брата Эжени… — Он выдавливал прыщик, который нащупал слева от кадыка. Подумав, он прибавил: — Серьезно ранен?
— Не все ли вам равно, серьезно или нет, раз вам на него плевать!
— Ах, чорт!
Он как раз выдавил прыщик и запачкал при этом кончики пальцев.
— Есть у тебя спирт? — спросил он. — Что, она очень расстроена?
— Господи, боже мой, расстроена! Это не то слово! Спирт в ванной, пойдите возьмите сами… Пожалуйста, не подавайте виду, что вы знаете…
— Хорошо. Сейчас принесу.
Он тут же вернулся с пузырьком, потер шею ваткой, затем бросил ватку в пепельницу.
— Но ты-то, почему ты уезжаешь?
— Я повезу Эжени в госпиталь к брату, это недалеко от Вердена…
Фред ничего не сказал. Он был слишком удивлен. Куда задевался детективный роман, который он читал? Никогда в этом доме ничего не найдешь.
— Что случилось? — спросил он через минуту, перебрав все вещи на откинутой доске секретера в стиле Людовика XV. — Поезда не ходят? Железные дороги забастовали?
— Почему?
Это было неискреннее «почему». Она прекрасно знала, что он имел в виду, он прекрасно знал, что никакой железнодорожной забастовки нет; он не ответил, так как знал, что она знает, о чем речь и ни на минуту не поверила в искренность его вопроса. Они прошли в столовую.
Когда Эжени подала суп-пюре в серебряной миске, Фред посмотрел на нее с любопытством. Она опустила заплаканные глаза. Он ничего не сказал и налил себе полную тарелку супу.
— Вы сегодня как будто очень голодны, мой друг, — заметила Сесиль.
— Голоден? Ну, да, я действительно очень голоден…
— Эжени, не убирайте суп. Барин голоден.
Эжени оставила супник на столе.
— У нее, кажется, заплаканные глаза, — заметил он, когда горничная вышла.
— У кого, у Эжени? — спросила Сесиль.
— Ну, конечно, у Эжени… а у кого же еще, не у персидского же шаха!
— Простите, я задумалась. Не знаю, плакала Эжени или нет, но это вполне возможно.
Он засмеялся: — Какая ты смешная…
— Вы находите? Вам все смешно.
— Послушай, ведь Верден — это же у чорта на куличках…
— Совершенно верно.
Приглушенный телефонный звонок — такой звонок меньше раздражает… Фред встал. Вызывали его. Разговаривая, он ходил с трубкой взад и вперед и волочил за собой шнур. — Да что вы?.. Не может быть! Дорогой мой, вы забыли, что сейчас война… Значит, я рассчитываю на вас…
Сесиль ни о чем его не спросила. Сдержанность жены его злила, он находил ее неестественной и потому сказал сам: — Звонил Ренэ Зелигман…