Сказал и прошел мимо. Слова эти Барбентан будто услышал во сне. И он держал себя так, словно не разглядел, не узнал в темноте, кто с ним заговорил. Когда встречался с ним, думал: «Это он… а может быть, я ошибаюсь, — не он». Но Арман хорошо знал, что не ошибается. Таких широкоплечих рослых людей немного было в их части. Бланшар Рауль. Рабочий-металлист. Парижанин. В его личном деле указано — воевал в Испании. ПН, конечно. Барбентан никогда с ним не разговаривал. Но если они сталкивались на улице, у офицера билось сердце, а солдат отводил взгляд. Между ними была тайна, важная и опасная. Все идет так, как будто теперь уже больше ничего нет. Но нити не порваны. Нет, не порваны.
И вот при таких-то обстоятельствах произошло чудо: Арман чем-то полюбился полковнику. Все говорили, что полковник — старый дурак. Может быть, это было и верно. А все же его благоволение было забавно и в некоторых отношениях удобно. Должно быть, старика завораживала мысль, что лейтенант Барбентан коммунист. Просто завораживала. Есть ведь люди, которых влечет к себе бездна, а для полковника Авуана коммунист — это, конечно, явление непостижимое, бездна. И, может быть, он хотел проявить отвагу, столкнувшись с таким непостижимым явлением, с таким тяжким грехом, может быть, хотел показать этой несчастной заблудшей душе, что он, полковник, совсем не такой человек, каким его, должно быть, воображает себе Барбентан с чужих слов; может быть, он хотел поразить своим великодушием эту заблудшую душу… может быть… Как бы то ни было, он всегда смягчал начальственный тон, когда разговаривал с лейтенантом Барбентаном, становился как-то проще. Впрочем, им редко приходилось встречаться. Все это было довольно странно. Как знать? Все издевались над полковником Авуаном, а может быть, он просто-напросто хороший человек. Люди зачастую находят самые сложные истолкования для самых простых вещей…
Война! Сплошная мерзость — их война. Но, может быть, и эта война окажется злом, из которого родится великое благо. Вон как в России все хорошо вышло! Они, видите ли, говорят, что в Финляндии у русских затормозило… Сами-то уж три месяца воюют и ни на шаг не продвинулись, а им подавай, чтобы русские за одну неделю прорвали линию укреплений, которая считается неприступной, ту самую, которую они все помогали возводить. Да и то, сколько русские уже прошли! А ведь до этого — Польша, Прибалтийские страны, и все в каких-нибудь несколько недель и без кровопролития. Ну, а что касается Финляндии, — погодите, погодите!..
Когда видишь все то, что сейчас происходит, многое становится яснее, и Арман говорил себе, — только бы Торез не попал к ним в лапы, а урок зря не пройдет. Вот какой оборот принимали его мысли. Когда Арман Барбентан думал о будущем, он прежде всего видел перед собой Мориса. Эх, если бы можно было увидеться с Морисом, поговорить с Морисом…
Из великого зла может родиться великое благо.
Как-то раз лейтенанта Барбентана вызвал к себе полковник по поводу земляных работ; побывав в ротной канцелярии, в которой Дюрана в это время не было (должно быть, укатил в Ферте), Арман вышел на улицу, встретил Ватрена и Готие и, перекинувшись с ними несколькими словами, направился в другой конец деревни засвидетельствовать свое почтение майору Наплузу; вдруг из переулка кто-то окликнул его. Там стоял краснолицый солдат с черными усами, одетый в теплую куртку из прорезиненной ткани с широким барашковым воротником, — имитация канадской куртки; он постукивал ногой о мостовую и хитро подмигивал, подзывая офицера к себе. Лицо его показалось Арману знакомым, и он подошел. Солдат нырнул в переулок, как будто хотел укрыться от посторонних глаз.