Господин Фалемпен, остриженный по-модному, «под бокс», отчего прическа его казалась как будто нарисованной, вытянул шею, стиснутую твердым воротничком, под которым блестела жемчужная булавка, и ответил: — Мы, конечно, могли бы вас затребовать… Но посудите сами, едва вы вернулись — и сразу же берете сторону смутьянов… — Господин Фалемпен мог не тратить слов. Раулю все было ясно и так. Поэтому-то Бланшара и выбрали в делегацию. Все равно он вернется в полк, и господин Фалемпен против него бессилен. Не то что с тем парнем, который занимал номер в гостинице до Бланшара… Если дирекция вынуждена прислушиваться к голосу солдат-отпускников, то именно потому, что у нее руки коротки. Ведь излюбленным приемом шантажа была именно угроза лишения брони. Первое время находились товарищи, которые не совсем осмотрительно рассуждали: — Ну что ж, пусть отправляют на фронт. Подумаешь, великое дело! — Но вскоре оказалось, что отправленные в армию «подстрекатели» пропадали без вести. Говорили, что они брошены в концлагери или отправлены куда-то на юг Сахары.
Когда Бендер рассказывал об агитации за укрепление рабочей солидарности, Рауль слушал его, как это часто бывает, не особенно вдумываясь в смысл слов. Но когда товарищи пришли вручить Раулю собранные для него вскладчину деньги, — не такую уж маленькую сумму, — Бланшар сказал: — Ну, к чему это? Я же работаю здесь, как и вы! — Да, работает всего десять дней, и за вычетом расходов на жизнь у него почти ничего не останется — вернется в полк без гроша в кармане. — Нет, тут дело в принципе. У нас решено помогать мобилизованным товарищам, вот и все. Так что не спорь, пожалуйста. Неужели ты не понимаешь, что надо поддерживать это чувство в рабочих, что оно важно для будущего, — солидарность всегда была источником нашей силы, силы рабочего класса. — И поскольку все это объяснял не кто иной, как Тото, Рауль молча протянул руку и посмотрел каждому в глаза. — Ладно, — сказал он. — Я согласен. Только при одном условии… Скажите товарищам, что, мол, Бланшар благодарит и очень советует платить членские взносы в профсоюз…
— Вот выдумал, дьявол! — восхищенно воскликнул Тото и изо всех сил хлопнул Бланшара по плечу.
Все эти дни на заводе царило приподнятое настроение. Рабочие только и говорили, что о заседании палаты, о знаменательном выступлении Фажона. Вспоминали первое декабря, мужество Флоримона Бонта… Сначала Бонт, теперь Фажон. Бендер ног под собой не чуял от радости… — Я так думаю, — твердил он, потирая руки, — если даже не всем еще известны подробности, не все еще разобрались в происшедшем, — одно то, что наши товарищи, зная о неизбежности ареста, все-таки явились в палату и выдержали бой одни против всей своры, понимаешь? — уж одно это, с политической точки зрения, не может не свидетельствовать в нашу пользу… В этом проявился французский характер.
Надо сказать, что подробности мало кому были известны.
Бланшар готовился в обратный путь, в свою часть. В последний день, придя утром на завод, он застал старушек-соседок по станку в страшном волнении. Они были вне себя от ярости. В какой-то газете появился снимок, долженствующий изображать сбитый советский самолет. Из самолета высовывалась обгоревшая рука с тонкой кистью. Ясно — женская. И газеты, пустив в ход всю свою фантазию, расписывали кровожадных большевичек, которые обстреливают жителей Хельсинки. Не обошлось, конечно, без упоминания о «малолетних жертвах». Одна из старушек сказала, что она-то хорошо помнит, как таким же враньем набивали головы людям в ту войну, а потом будут жаловаться, что им никто не верит! С тех пор как закрыли «Юманите», ихнему вранью никакого удержу нет. И подумать только, стоило прежде нашим газетам написать что-нибудь не совсем приятное для этих господ, как они начинали немедленно вопить, что коммунисты, мол, не уважают правды. Молчали бы лучше… Кто врет, а? Коммунистические газеты? Ну-ка ответьте, господа хорошие!