— Ваши друзья не поддерживают кабинета, — с перекошенной физиономией взывал к министру путей сообщении Доминик Мало. Монзи только приподнял руку со спинки кресла: что, мол, я могу поделать? Волнение депутата даже развеселило его: — Вы, очевидно, принимаете все это близко к сердцу, милейший Мало… А мне казалось, что у вас с сентября зуб против премьера? Он как будто, если верить Висконти, подвел вас? Что поделаешь, сегодня ты министр, а завтра нет, такова жизнь, мой друг… Я так и сказал Даладье: бойтесь мартовских ид, господин председатель. Но Цезарь, как правило, не внемлет прорицателям. Присядьте, мой друг, на вас лица нет!
Доминик Мало послушно сел, но только бочком, с краешку, как верующий, приблизившийся в храме к самому алтарю. Он не помнил, как ушел с совещания своей фракции. До тех пор он не верил в возможность катастрофы. А теперь ждал результатов голосования, которые только подтвердят наихудшее… А может быть, люди преувеличивают? Неужели Фланден расчистит путь Рейно? Ну, Блюм — куда ни шло…
— Вы не видите дальше этих стен, Мало. Это все пустая игра. Лучше посмотрите, что делается за границей. Я не далее как вчера беседовал с кардиналом Гарильей. Что произошло в Бреннере? Я пользовался большим влиянием в Риме… и если бы развязали руки Лавалю… но англичане не допускают Лаваля. И маршала тоже… пока что. Ах, дураки, они поссорят нас с Римом! Их преследует страх сепаратного мира…
— Вы так полагаете? — встрепенулся Мало. — Но тогда необходимо спасти Даладье!
У Монзи все лицо пошло морщинами. Как ни был он утомлен, у него еще не пропало чувство юмора. На моем месте, подумал он, любой из этих господ не преминул бы ответить: не Даладье надо спасать, а Францию. Сам Монзи избегал громких слов не только вслух, но и мысленно. А потом, его превыше всего заботило это неожиданное разоблачение. И как все неудачно получилось — прямо накануне кризиса. Дело всплыло всего пять-шесть дней назад. Монзи без всякого труда доказал премьер-министру свою полнейшую невиновность, и премьер обещал представить это дело как попытку подорвать дух армии и нации… Только бы Даладье успел до отставки все уладить! Но что собой представляет этот майор с двойной фамилией? Даладье говорит, что это типичный авантюрист, — премьер так прямо и выразился. Кажется, он играл известную роль, когда маршал входил в правительство. Надо будет потолковать о нем с Петэном. Своего рода профессиональный гонитель коммунизма, говорят. А я чем ему не угодил? Кто его натравил на меня? Интеллидженс сервис, что ли? Иначе некому было дать ему сведения об амстердамских делах. Старика Виснера я как будто привлек на свою сторону, но без Даладье дело может повернуться как угодно… Забавно, ведь я был скорее заложником, чем министром, в его кабинете с самого 1938 года… Для него личные связи, очевидно, важнее партийных соображений. Ему, собственно, совсем не нужно защищать меня, он мог бы преспокойно со мною покончить… но я, должно быть, вхожу в его игру, а правила игры он соблюдает…
Зазвенел звонок, созывая депутатов. Те, кто дремал на скамьях, проснулись. Слышался довольно вялый говор. То и дело кто-нибудь зевал. Результаты голосования никого не удивили. Двести тридцать девять голосов против двухсот сорока. В разных концах захлопали, как будто по ошибке, автоматически. — Не так уж плохо! — сказал Доминик. Шишри пожал плечами. Все шумно поднялись с мест. И вдруг Доминик увидел лицо Эдуарда Даладье. Его так и кольнуло в сердце. «Подлецы!» — подумал он. Ему захотелось подойти к своему старому товарищу, поговорить с ним, сказать, что он не одинок… А тот уходил, засунув одну руку в карман, сгорбившись, но стараясь шагать бодро, хотя и опирался на палку, — он еще не совсем оправился от падения с лошади. Депутаты торопились к выходу. Служители напоминали официантов перед закрытием кафе. Только здесь нельзя класть стулья на столы, чтобы выкурить посетителей. Люди проходили мимо Доминика Мало, толкали его: уж не собирается ли он пробыть здесь до утра? Смех в группе социалистов показался ему кощунством, как в доме, где лежит покойник. Висконти взял его под руку: — Ну, простофиля, идем! — И Мало покорно поплелся, повторяя слова Монзи: —…Мартовские иды… Мартовские иды… Мне страшно, Ромэн! К чему это приведет, как ты думаешь?
Медоточивый депутат от Восточных Пиренеев неопределенно повел рукой: — Слово за президентом республики… От него зависит, вступим мы или не вступим на путь авантюр!