В тот же день, около семи часов, Ватрен зашел в суд. В гардеробной кто-то сказал, что с минуты на минуту ожидается приговор по делу депутатов-коммунистов. Однако Ватрен опоздал, приговор уже огласили, и группа защитников — бельгийский адвокат Фонтейн, адвокаты Зеваэс, Виллар, Левин, Виэнней и остальные стояли вместе с семьями осужденных в Гарлеевской галерее. Сюда-то и направился Ватрен. Все подсудимые приговорены к пяти годам, исключение сделано только для ренегатов, которые осуждены условно. Инвалидам заключение отсрочено. Да ведь вот они, инвалиды… Смотрите, их тоже уводят — какая гнусность! Суд дал им отсрочку, а военный губернатор Парижа приказал отправить их в концлагерь… Что ж тут можно поделать! Левин взял Ватрена под руку. Все эти дни, пока шел процесс, Левин не переставал ощущать сочувствие Ватрена. Таких людей в их адвокатском сословии немного… — Знаете, — сказал Левин, — какой готовится закон? Смертная казнь… — Да, Ватрен знал об этом. Он читал газеты, и теперь ему вспомнились кое-какие слова господина министра… — Послушайте, — сказал он Левину, — вы ведь знаете, я не коммунист. Но что это делается! Ради самого создателя, куда мы идем? Ведь против этого-то мы и воюем, не правда ли? Гитлер… Мы воюем против Гитлера… А что происходит здесь?.. Здесь торжествует Жорж Бонне. — Долго еще они бродили по набережным и разговаривали. Ночь. Спускалась ночь.
Этой ночью дочери Рейна могут спокойно играть в волнах, не опасаясь мин, а на Париж наползает неплотный, клочковатый туман. Ватрен рассказал Левину, что для него значит Ядвига… Даже странно, ведь он не так уж близок с Левиным. Но Ватрен понимал, что окончившийся сегодня процесс не мог не оставить печали и горечи в сердце его коллеги, и ему казалось, что рассказать о Ядвиге — значит дать Левину почувствовать свою близость к нему, ко всем им. — Хотелось бы мне понять, остается ли сейчас место для счастья?.. — Не пойти ли нам куда-нибудь пообедать? — сказал Левин. Жена его уехала в провинцию.
В четверг утром, на рассвете, в Мюльсьене поднялась страшная суматоха, в том самом Мюльсьене, где Рабочий полк, получив нового командира, не без сожаления вспоминал о полковнике Авуане. Пришел приказ о выступлении, и теперь нужно было обмундировать часть людей, не весь полк, разумеется, а хотя бы одну роту. А то что ж это такое! Обувь! Слезы одни, а не обувь… Офицеры были почти все новые. Приказ полетел и в Мальмор. Там тоже немало перемен. Дюран не последует за полком, который, как говорят, уходит в Арденны, в резерв 9-й армии. Нечего сказать, приятно получить такое подкрепление!
Инспектор Дюран бродит по деревне и наблюдает: в ротах беготня; кухни, раздав всем по кружке солдатского кофе, готовятся в путь. Инспектору торопиться нечего: он всегда успеет явиться в Мо и снова впрячься в лямку… А жалко уезжать: весной здесь, должно быть, хорошо. Майор Мюллер совсем захлопотался. Сейчас он бежит в штаб своего батальона, на ходу бросает: «Здравствуйте, Дюран», — и скрывается в дверях, а Дюран вразвалку идет дальше. На площади, среди лип, стоит «Памятник павшим». Здесь хорошо пахнет… Чем это? Ну и дурак же я, — тут ведь липы… — Что случилось, Серполе?
Серполе с таинственным видом подошел к инспектору: — Вот что… Утром мы с господином Сикером…
Нельзя же из-за отъезда ослаблять наблюдение. Вот они и отправились на вокзал вылавливать молодцов, которые пытаются улизнуть в Париж без увольнительного свидетельства… Странно, но сегодня Дюран не ощущает прежнего профессионального рвения… а тут еще эти сыщики-любители — просто плюнуть хочется. Он плюет.
— Имейте в виду, господин Дюран, дело это скорей по вашей части, чем по нашей… Подозрительный тип… Переходил железнодорожные пути в неположенном месте… Штатский… то есть одет в штатское. Да нет, неплохо одет… Непромокаемый плащ, немного поношенный, но костюмчик очень приличный…
Сикер и Серполе потребовали у него документы. Что он тут делает, в районе расположения войск? Говорит, в этом местечке у него мать и сестра. Решили проверить. Документы у него оказались на чужое имя… Надо будет вам самому посмотреть, господин Дюран, он сидит у нас под замком в канцелярии. Под стражей, разумеется!