Полицейские грубо втолкнули Ивонну в автомобиль. Машина тронулась.
Дети… Ну, конечно… Это крик матери, которую разлучают с детьми. Но, как ни странно, в голосе Ивонны прозвучало и что-то иное. Дети? Вдруг Сесиль все поняла: Ивонна хотела сказать… ну, конечно же. Она вышла из машины, захлопнула дверцу. А вдруг?.. А вдруг там, в магазине, остался в засаде полицейский, даже наверное так… Ну, а в квартире? Пусть это безумие, но Сесиль вошла в дом. Жильцы столпились у швейцарской и горячо обсуждали происшествие, так что никто ничего не спросил у вошедшей дамы. Кажется, это на третьем этаже? Да, на третьем. Дети еще в школе, подумала Сесиль, я подожду их на площадке, а когда они вернутся… Вот и дверь. Дверь направо. Сесиль тронула ручку, и вдруг дверь подалась, она не заперта…
Все еще не думая о том, что делает, Сесиль вошла. Только потом ей станет неловко за это вторжение, будто она совершила святотатство… Но сейчас Сесиль стоит одна в передней, где разбросаны как попало вещи, и смотрит в открытые двери комнат, не решаясь войти; полицейские перерыли всю квартиру, белье из шкафа выкинуто прямо на пол, сброшены с полок книги, валяются на ковре туалетные принадлежности, какие-то ящички, маленькие ножницы, катушки, нитки — умелый, молниеносный разгром. За последнее время они набили себе руку…
Сесиль проходит через гостиную с белой мебелью. Kaкой вульгарной показалась ей эта обстановка при первом посещении Гайяров, а теперь, видя опрокинутые стулья, перевернутые картины (должно быть, смотрели, не спрятано ли что за рамами), видя, как все вокруг раскидано и поломано, она испытывает стыд за тот критический взгляд, которым когда-то окинула все это мещанское благополучие, — теперь его расшвыряло чудовищным шквалом. Вот здесь, за этой дверью, должно быть, спальня. Сесиль не ошиблась. И тут такой же разгром, как и в остальных комнатах; перерыта постель, туалетный столик Ивонны… Здесь жил Жан. Вот и телефон на тумбочке, возле кровати. Отсюда к ней доходили бессвязные, сжигавшие ее слова. Боже мой, несчастные люди! Лишь сейчас Сесиль подумала о муже Ивонны, который находится где-то на фронте. Когда он узнает об этом? Он далеко отсюда, бессилен что-нибудь сделать… Сесиль чувствовала себя преступницей, расхаживая одна по чужой квартире в отсутствие хозяев. Вся их жизнь перед ней, и потаенная и открытая…
Сесиль подошла к черному мраморному камину. Повсюду фотографии. Должно быть, это сам Робер Гайяр. На одной карточке он стоит рядом с Ивонной, сидящей в кресле. Здесь Ивонна совсем молоденькая, моложе, чем Сесиль… а на полу валяется еще одна карточка, и госпожа Виснер подымает ее.
Жан! Это Жан. Жан такой, каким он, должно быть, больше всего нравился сестре: снят где-то в саду или на даче, лицо веселое-веселое, а в руке крокетный молоток. Кусок карточки отрезан, — очевидно, Ивонна хотела оставить только одного Жана, он снимался с кем-то еще — виден край юбки, крокетная дужка… Значит, вот почему Сесиль пришла сюда, — какое-то тайное чувство привело ее к этой встрече, к этой карточке… Сесиль прижимает фотографию к сердцу, еще не смеет поднести ее к губам… Жан…
Быстро, воровским взглядом, Сесиль озирается вокруг. Ей хочется сунуть фотографию Жана в сумочку. Она колеблется. Ей ужасно стыдно! Но кровь громко стучит в висках. Человек таков, какой он есть, нельзя быть лучше самого себя. Сесиль засовывает карточку в сумку между пудреницей, губной помадой и записной книжкой, торопится, будто вот-вот сейчас войдут в комнату, застанут ее. И почти одновременно слышит звонкий детский голос и топот детских ног, разом стихнувший у порога:
— Мама! Где мама? Что с ней сделали?
Маленькая девочка и мальчик, совсем еще малыш, испуганно смотрят на незнакомую даму.
XVI
Война снова отодвинулась, затихла где-то в отдалении. В Норвегии она превратилась в какую-то колониальную экспедицию, и французы плохо разбирались в том, что там происходит, с трудом запоминали названия, которых и на карте-то не найдешь. Тех частей, что были, повидимому, посланы туда, оказалось недостаточно, а с другой стороны, англичанам вовсе не улыбалось, чтобы французы сию же минуту подбросили подкрепления, — да и откуда было взять подкрепления? В ставке главнокомандующего хорошо понимали, что для этого пришлось бы оголить Северо-восточный фронт, и, как всегда в таких случаях делается, передергивали: назначенные для отправки бригады переименовывались в легкие дивизии, что, кстати сказать, позволяло произвести какого-нибудь полковника, командовавшего бригадой, в генералы; а при оснащении танковых частей старались обойтись машинами устарелого типа. Все это не могло проходить гладко: правительство не было согласно с командованием, считая Нарвик своей главной заботой. Гамелен то и дело подавал в отставку. Рейно с восторгом отпустил бы его хоть сейчас, но президент республики, а также военный министр и некоторые другие министры считали, что теперь не время для такого рода осложнений. Приходилось кое-как улаживать дело — худой мир лучше доброй ссоры. Между ставкой Гамелена, расположившегося в Венсене, и штабом генерала Жоржа в Ла-Ферте-су-Жуар вовсю разгорелась дискуссия по вопросам тактики: какую тактику следует применить, буде бельгийцы призовут нас на помощь. Жорж и Гамелен спорили по этому поводу с января и никак не могли сговориться, но теперь они уже не столько спорили, сколько просто торговались: пожалуйста, можете свести 7-ю армию к двум дивизиям, но в таком случае отпадает секретная операция, которая была возложена в марте на генерала Жиро; что же касается тех трех дивизий, которые предназначались для Альп, то поскольку ясно, что Муссолини не собирается нас трогать… Вообще говоря, формирование новых дивизий будет завершено не ранее чем через пять месяцев, то есть только к концу сентября; к этому сроку у нас будет достаточно вооружения — как танков, так и самолетов.