Жан-Блэз подымает голову. И правда, не для нас. Все это представление разыгрывается в безоблачной синеве ради деревушки, той самой деревушки, куда они направляются. К счастью, колонна туда еще не дошла… Так и сыплют. То-то, должно быть, достается деревушке. Младший лейтенант говорит Жан-Блэзу, что деревня называется Мариамбур, показывает ее местоположение на карте. Ах, значит, вот где мы находимся!.. Неужели мы действительно начали привыкать к таким шквалам? Налет кончается скоро. Самолеты взмывают, как блестящие пчелы, разворачиваются в небе, потом исчезают. Вдоль дороги раздается команда: — Вперед!
И верно, это Мариамбур. Точнее, был Мариамбур. Теперь здесь одни развалины. Зуавы проходят в проломы дымящихся стен. Незачем обходить Мариамбур, немцы сюда не вернутся, они свое дело сделали.
Дальше, за деревней, на полях валяются трупы коров, разорванные в клочья быки; должно быть, скот, обезумев, бросился врассыпную, как бросаются люди. А на дороге — лошади с вывалившимися внутренностями. Зуавы проходят мимо. Словно идешь мертвой пустыней. Все-таки до чего жалко скотину! А людям-то разве удалось спастись? Посмотри в канаву… Посмотри. Нет, не хочу, не хочу!
Вдоль всей дороги валяются перевернутые зарядные ящики, а там, дальше, брошенная пушка, еще орудия. Верно, артиллерия проходила здесь днем, когда пушки и белые кони были хорошо видны сверху. Впрочем, они видны и теперь, но кони валяются копытами кверху, и кишки разбросаны на дороге… Нет, не надо здесь останавливаться, лучше пойдем дальше! Да не хнычь ты! Воображаю, какая здесь будет вонища через несколько часов… Пришлось даже расчищать дорогу.
Теперь ты стонешь, — тяжело, мол, плечи, видишь ли, тебе натерло. А кто просил идти вперед? Ты же сам.
— Посмотри, — говорит Жан-Блэз, обращаясь к Крике. — Видишь, какие деревья? Сейчас, в мае, они особенно красивые. Зеленый цвет уже не такой светлый, как в конце апреля, в нем есть густота. Ветки уже все покрыты листвой, даже коры не видно: посмотри, как трепещет, прямо живет!
Солдаты, несмотря на усталость, тоже напоминали майские деревья, о которых говорил Жан-Блэз, молодую листву. Они шли, юные, как это утро, несли в себе весну, пели. Пусть двойной переход, пусть, зато небо голубое. Это кадровая дивизия, Североафриканская пехотная. Все они молоды, даже призванные из запаса — и те юнцы. Они знают, что хорошо вооружены, и если бы не тяжеленный ранец и патронные сумки… Молодость! Всякий тут был народ, но больше всего смуглых парней, с гладкими, блестящими волосами. Каталонцы, их не всех обрили. Молодняк. Они и посмеяться охотники, и драться умеют. Поэтому так легко идешь по дороге, говоришь про себя: ну, ладно, еще немножко… Синее небо, по которому время от времени не очень высоко проходят воздушные лазутчики. — Высматривают, черррти! — сказал погонщик мулов с южным акцентом, словно все разбитые стекла Каталонии зазвенели у него в горле. Мимо колонны проехал мотоцикл, в коляске сидел офицер. — О чем задумался, Крике? — спросил Жан-Блэз. — О Бельвиле?
— Я думаю, — ответил Крике, — о том, что еще не все поняли, что это за война…
Зуавы свернули с большой дороги направо, к Роли.
Устрику очень хотелось есть, но сейчас не время было думать о еде. Машинально он нащупал в кармане бумажник, где лежало несколько фотографий; ему вовсе не требовалось вынимать и разглядывать их, чтобы вспомнить своих близких. Не стал он и перечитывать два-три тесно исписанных листочка: здесь он, еще меньше, чем в Каркассоне, рискнул бы признаться, что пописывает стишки! В поэме — он все никак не мог окончить ее — говорится о юной девушке, которой автор хотел бы подарить все небесные светила, а все бы кончилось школой на холме: классная комната, крик ребят, убогая квартирка и тоска по уходящей молодости… Пулемет установлен, а сам Устрик в ожидании лежит рядом на животе.
А тут еще выдался денек, чтоб ему неладно было, хоть бы облачко на небе, чортова синева! Ну и везет нам, неужели так никогда и не будет дождя! Да, по части метеорологии немцы мастаки. Что это говорит курсант Небарки? Все в порядке, господин лейтенант…
Виктор Пезе строит из себя простачка, но отлично все понимает. Конечно, тут много странного. Вот, например, офицеры. Люди, вся жизнь которых была устремлена к тому, что нас ждет здесь; есть и просто забубенные вояки. А что касается дисциплины, то, конечно, хоть и не всегда мы платим долги в бистро, но в общем то, что называется настоящей дисциплиной, с этим у нас в бригаде не шутят. Люди подтянуты, весело глядеть. Понятно, настоящий идеал не в этом, но для тех, кто все-таки видит в этом идеал, здесь положение почти идеальное… Первое время наши солдаты меня тоже удивляли. Ведь это в большинстве арабы. Что ж, разве они не могли найти себе лучшего занятия? Они должны были бы нас ненавидеть. А они готовы голову сложить ради французов. Сначала я не отдавал себе в этом отчета, а теперь мало-помалу я стал их понимать. Человек не всегда знает свою дорогу, он часто не понимает окружающего мира, такого огромного, такого сложного мира; но всегда в нем самом живет сила, та, что побуждает его смеяться, жить. Сначала ребенок, мальчишка, игры… потом девушки… Растешь, сам того не замечая, и вдруг ты мужчина, взрослый человек, хочется что-то делать, свершать. Это чувство переполняет тебя всего. Когда сидишь на своем коне, пусть даже тобой командует офицер, иной раз чувствуешь себя господином вселенной… Араб ты или француз — неважно. Вот он, Устрик, школьный учитель, но и в его жизни были минуты безумия, желания куда-то бежать, что-то делать — все равно что. Но разница в том, что мы постигли смысл жизни. У нас есть цель. А у них — нет. Я-то вижу их цель, ясно вижу. А они — нет, не видят…