Однако вовсе еще не доказано, что он придет так скоро, как говорят. Военные всегда и во всем ошибаются. И Ромэн смотрит на большой сад, мирно раскинувшийся на той стороне реки, и видит его в огне пожаров, видит «поджигательниц»…
Но очарование Парижа берет верх над всеми политическими тревогами. Непривычный, опустелый Париж мая сорокового года, оставленный богачами. Серые с черными полосками ставни на окнах особняков закрыты. Так рано утром на набережных только редкие прохожие. Чиновники быстро шагают по мостам, в свои министерства. Автобусное движение прекращено из-за реквизиции машин; каждый добирается на службу как может.
Ромэн Висконти закрыл глаза и попытался представить себе немецкие танки вот здесь, на этих площадях. Когда они придут?.. ночью? Проснешься утром, и вдруг — все уже свершилось… эта мысль гвоздила его. Что будет потом? Что происходит сейчас, в данную минуту там, между Лаоном и Венсеном? Какая путаница чувств; и то страшное, что надвигается, и жестокое удовлетворение от того, что он был прав, уже так давно, так абсолютно прав… жалкие лавры!.. Головокружительная бездна, вернее — головокружительный разгром. Сердце сильно стучит, Ромэн не знает, во что вглядываться — в город, приносимый в жертву… или в то, что подымается в нем самом. Упиться преходящим очарованием Парижа, ах, это слишком по-барресовски. Ромэн черпает силу в других источниках. Надо самому внутренне осознать ближайшее будущее, решить, как себя вести. Я не Нерон, который любуется горящим Римом. Я человек будущего, я хочу быть человеком будущего, хочу принадлежать к миру живых, к миру хозяев жизни! Мы еще можем быть победителями. Во всяком случае, я могу быть победителем.
На Орсейском вокзале стояли составы с беженцами. Вагоны, набитые бедняками с их скарбом, с их нищенскими сокровищами; плачущие старухи, которым негде приклонить голову, отупевшие от усталости дети, тени, а не люди…
Пожалуй, в Бурбонском дворце можно узнать свежие новости, хотя бы в канцелярии председателя палаты…
В Бурбонском дворце Ромэн Висконти узнал от одного из квесторов, от отца той девушки, которая вместе с Жаном де Монсэ была на практике в клинике, что Гамелен гарантирует Парижу безопасность только до двенадцати часов ночи. Поэтому председатель совета министров вызвал по телефону Эррио и посоветовал ему эвакуировать палату депутатов. Нет, об отъезде правительства ничего не было сказано. На одиннадцать часов назначено заседание министров на Кэ д’Орсэ. Военные новости были те же, что и у Доминика Мало; они шли из того же источника — из близких к Даладье кругов, а Манделю, как говорят, те же самые сведения сообщили не то из ставки Гамелена, не то из ставки Жоржа: армия покинула позиции под влиянием коммунистической пропаганды… Неужели у нас тоже будут советы солдатских депутатов? А главное, если мы уедем, что будет с Парижем? Все сомнительные элементы…
Ромэн пошел в бюро своей фракции, надеясь встретить там Деа. Деа там не оказалось. В кулуарах и во дворе царило какое-то мрачное оживление, растерянность, люди уходили, возвращались…
Некоторых депутатов приводил в ужас возможный отъезд правительства. Если правительство уедет, что подумает население? Даже если уедут только депутаты… вы понимаете, как на этом можно сыграть! О чести, о родине сейчас еще никто не думает, громкие слова сейчас не в ходу. Все поглотил страх перед парижским населением, которое будет предоставлено самому себе и может послушаться дурных советчиков.
Во дворе Висконти встретил Люка Френуа в форме военного корреспондента. — А… Люк! Что вы здесь делаете? Ведь пока это еще не фронт…
— Бросьте шутить, Ромэн… Положение действительно так серьезно, как говорят? Ведь в городе паника. В министерстве информации…
Висконти развел руками, давая понять, что хоть он и не посвящен во все тайны богов, тем не менее…
— Но тогда, как же быть? Как быть, Ромэн? Ведь надо же принять какое-нибудь решение…
Депутат молча посмотрел на него. Решение напрашивалось само собой. Только, как видно, не для Люка Френуа.
— Мир, дорогой мой, немедленно заключить мир… пока господин Торез не успел еще собрать патриотов вроде Бланки и разрушить все это… всю эту красоту… эти вековые камни… город, без которого весь земной шар…
Он впал в лирику. Он начал декламировать стихи. Никогда еще не любил он так пламенно свой город.
— Я вас не понимаю, — сказал Люк. — О чем вы говорите?
Машина остановилась у заводских ворот, дала несколько нетерпеливых гудков. Подошел часовой. Сухой, нервный старик спросил, приоткрыв дверцу: — Ну, что там еще?.. — Сторож узнал генерала Нульмана и извинился. Подняли решетку. Машина въехала во двор.