КОМНАТА ЭЛВИСА
Стивен Грэм Джонс
Stephen Graham Jones «The Elvis Room«» (2014)
ИЗ-ЗА ОШИБКИ измерения — погрешности меньшей, чем способны откалибровать большинство приборов, — моя карьера в экспериментальной психологии вообще не была карьерой, а представляла собой серию девятимесячных контрактов, перемежавшихся номерами в отелях с понедельной оплатой.
Я тот самый безумный учёный, про которого таблоиды писали, будто он «взвешивает тьму». Да, это так.
Восемь дней августа того года, когда мне было двадцать семь — только что испечённый специалист, не лишённый фотогеничности, — я был чем-то вроде сенсации, причём как в кругах паранормальных исследований, так и в синдицированной прессе, в виде заметки на двести пятьдесят слов под рубрикой «интересный случай». Режиссёры и сценаристы будоражили публику своими историями ужасов, а я приставлял к этому ужасу весы. Я делал его реальным.
Конечно, не обошлось без сравнений с 1901 годом, когда «взвешивали» человеческую душу — те самые знаменитые двадцать один грамм, невоспроизводимые на собаках, — но мои условия были куда строже контролируемы и далеко не так сенсационны. Если то измерение в двадцать один грамм провозглашали либо триумфом религии над наукой, либо сетовали, что оно сделает веру ненужной (1901 год был расцветом викторианского спиритуализма), то мой эксперимент был чистым любопытством: он вырос из конкретного случая, из пациентки. Это совершенно иное дело, нежели заранее предполагать существование загробной жизни, а потом искать способ это доказать.
И всё же публика проглотила оба случая совершенно одинаково.
Мне, по крайней мере, удалось защитить «Мэри». Пациентка номер 039 — номер, который я просто придумал, как и имя. Лучше, чтобы последствия этого эксперимента легли на плечи лишь одного из нас.
Её проблемой была монофобия (известная также как «аутофобия» или «изолофобия») и крайняя никтофобия. Первая — это страх остаться одной. Вторая — страх темноты, проблема распространённая и широко известная, причём далеко не только у детей. В конце концов, человеческий глаз не приспособлен эволюцией к тому, чтобы пронзать тьму саванной ночи — или тьму шкафа с выключенным светом, — а там, куда мы не можем заглянуть, наше воображение способно населять и размножать что угодно. Невидимое наводит ужас именно тем, что остаётся невидимым; это аксиома, и не зря.
И «монофобия», возможно, не самый точный термин для её тревоги, но «паранойя» звучит слишком упрощённо; в действительности её страх одиночества проистекал из отчётливого ощущения, что она никогда не бывает по-настоящему одна.
Её направили в мою лабораторию сна не потому, что мой новый коллега считал, будто я смогу её вылечить, а потому, что он знал: мне нужны необработанные данные по реакции страха — гальваническая реакция кожи, дыхание, давление крови. У меня уже было трое пожизненных страдальцев от ночных кошмаров, проводивших со мной ночи за символическую плату из моего гранта (быстро испарявшегося). Признаю, то, что я исследовал, можно было считать побочным по отношению к основным направлениям, большинство из которых касалось лечения Большой Тройки (шизофрении, депрессии, деменций), но я был амбициозен, искал свою точку опоры, чтобы перевернуть мир.
Моё исследование родилось из некой брошюры, что попала мне на стол: американские индейцы в кампусе призывали вернуться к «традиционной» длине волос. Не по религиозным мотивам, а потому, что длинные волосы, как считалось, усиливали восприятие природного мира, настраивая скальп на едва уловимое дыхание ветра в сорока футах от тебя. Разумеется, это было апокрифично, вполне в духе пиратов, носивших серьги в ушах, чтобы обострить зрение. Но что если, верно?
Мой грант частично финансировался Министерством обороны, да. Всё, что могло дать солдатам преимущество на поле боя. Или хотя бы уменьшить их недостаток.
Однако, чтобы должным образом проследить эту возможность, мне сначала нужно было установить базовый уровень физиологических реакций, который в совокупности и количественно описал бы то, что люди называют «волосами на затылке, встающими дыбом» или «шевелящимися», предупреждая их, что на них смотрят.
А ощущение, что на тебя смотрят, разумеется, лежит в основе большинства случаев никтофобии: ты не можешь видеть во тьме, но тебя самого могут увидеть.
Что касается Мэри, у неё были длинные, ниспадающие волосы, возможно, даже «чувствительные» волосы — то, что моя тогдашняя жена назвала бы волосами из рекламы шампуня. В утробе она была одной из двойни, но родилась только она. Эта история не оставляла её, и в ней крылся источник большей части её тревоги.