Это всегда последняя проверка.
Мир теперь придётся принять меня обратно.
Я знал, где находятся его мёртвые.
ПРОХОДЯ ЧЕРЕЗ ВЕСТИБЮЛЬ того, что я теперь называл своим временным домом — нашим временным домом, — из дешёвого радио ночного клерка играла песня Джерри Ли Льюиса. Самого ночного клерка нигде не было видно.
Я остановился и слушал её, почувствовал, как мой взгляд расфокусировался, как... не знаю. Но что-то. И тогда меня осенило: статья, которую я пытался написать в аспирантуре. Не статья, как заверил меня мой научный руководитель, но хороша как упражнение, во всяком случае. И чтобы застраховать себя на случай, если позже в карьере мне предъявят претензии по поводу опытов на животных.
Эта статья, которую я так и не закончил, поскольку само исследование не стоило того, чтобы доводить его до конца, касалась поиска собак и кошек, вышедших на покой из лабораторных испытаний. Только хирургические случаи, никакой фармакологии. Так же, как полицейских собак отдают на воспитание, чтобы они провели свои последние годы.
Я знал, конечно, что большинство лабораторных животных уничтожают, как только они выполнили свою задачу. Но не всегда.
Моя идея была в том, чтобы отыскать некоторых из них, в их старости. И, если их обучали реагировать на определённый тон звонка, скажем, снова прозвонить этим звонком и наблюдать за реакцией. Заявленным предметом интереса было, более или менее, мышечная память. На самом же деле я хотел понаблюдать за их глазами. Не для того, чтобы увидеть, вызывает ли этот звонок конкретный эксперимент, а чтобы увидеть, появится ли у них настороженный взгляд, как будто лаборатория собирается заново вокруг них.
Именно так я себя чувствовал, стоя у пустой стойки регистрации: как старый пёс, слышащий старый звонок — Джерри Ли Льюис. Современник Элвиса Пресли. Пианист, которого многие считали тем, кто должен был стать Элвисом Пресли, если бы не его широко обсуждаемый брак.
Слушая его, это было просто вынужденное дежавю, значит. Как будто я стоял на краю своего мира, заглядывая в следующий.
Я был утомлён. Это были полные выходные. Моё тело рушилось от всего адреналина открытия.
Джулия.
Думаю, я действительно произнёс её имя вслух и посмотрел сквозь четыре потолка, четыре этажа. Как будто она могла спасти меня от меня самого, здесь.
Поскольку с тех пор, как я прочитал дневник Шей Мэтисон, я перестал ходить по лестнице, я подождал лифт, вошёл в него, и, как всегда надёжный, он поднял меня к моему коридору.
Тот был пуст. Даже оба раза, когда я оглядывался назад.
Я попытался посмеяться над собой, над тем, каким глупым я был.
Это была вина, я знал. Ответственный исследователь, тот, кто не в кино, во всяком случае, знает, что первое, что делаешь, когда подтверждаешь гипотезу — документируешь её и запираешь куда-нибудь. Ничего официального, просто достаточно, чтобы если ты покинешь свою лабораторию или кабинет, шагнёшь перед автобусом — или в падающий лифт, — то исследование сможет пережить тебя.
Это и было тем, что я чувствовал: тяжесть быть единственным, кто на данный момент знает.
От этого моя голова казалась легкой на плечах, шаги — весомыми, историческими.
Возможно, именно так чувствуется успех.
Лучше мне привыкнуть к этому, сказал я себе и затем, обходя вылепленную колонну у номера 566, ещё раз посмотрел вдоль коридора позади меня. Просто из суеверия.
Пусто. Как я и знал, что будет.
В некоторые ночи каждый шаг — эксперимент.
Я покачал головой, ухмыльнулся и пошёл вставить свою карту-ключ. В уже открытую дверь.
Она качнулась обратно, как от тяжести моих незаданных вопросов.
Я громко сглотнул, шагнул в проём. «Джулия?» — позвал я, мой голос приглушённым тем самым символическим образом, поскольку, конечно, мне приходилось предполагать, что она спит. Но я также предполагал, что она будет рада проснуться, увидеть меня.
Свет загорелся, когда я к нему прикоснулся, доказывая, что это не фильм ужасов.
Комната была такой же, как всегда: зона отдыха, кухня у одной стены, кровать у другой.
Кровать была застелена, но смята, как будто кто-то на ней лежал.
Я потрогал эти складки, потрогал также край раковины, как бы подтверждая её отсутствие, а потом, кивнув себе, вернулся к двери, уверенный, что у меня неправильный номер, что я вышел не на том этаже.