Я покачал головой нет, попытался прокрутить расписание Джулии в голове, и снова получил шесть часов. Именно в это время она приходила домой каждое воскресенье, поскольку она солгала старшему официанту, что религиозна. Из тех религиозных, кто любит чаевые с бранча, верно? Кажется, он так сказал. Всё из-за шоу, которое ей нравилось.
Я вдохнул, выдохнул.
— Тебе следовало быть здесь, — сказал я ей и, всё ещё качая головой нет, прошёл через комнату, чтобы положить свои файлы и наброски на столик на двоих.
И тогда я это увидел.
Копию квитанции о снятии средств с её сберегательного счёта. Датированную субботним утром. Когда банк был открыт всего четыре скудных часа, причём на другом конце города.
Но она туда поехала.
И теперь её здесь нет.
Я хотел смеяться, хотел плакать. Тайминг, вот и всё. Скоро я собирался осыпать её деньгами, уважением, славой. Она инвестировала в наше будущее, хотел сказать я ей. Она просто этого не знала. Она обеспечивала продолжение науки.
Я не знал, что делать.
Ждать до её обеденной смены завтра, сесть за один из её столиков? Поймать её на перерыве во время призрачной автобусной экскурсии, начать всё сначала?
Я открыл окно, говоря себе, что это чтобы изучить город, но я прочитал достаточно исследований, чтобы знать: это либо реакция на ощущение клаустрофобии — открытие окна расширило бы диапазон моих возможностей, или, по крайней мере, заставило бы меня так почувствовать, — либо результат того, как моя культура меня запрограммировала: романтические жесты вбиты в нас. Гниющий внизу город должен был быть эпическим, огромной машиной, которую я никогда не смогу остановить, мои проблемы — лишь мельчайшими шестерёнками.
Это то, что делаешь в такие моменты. Смотришь в даль. Жалеешь себя.
И наконец видишь себя в отражении.
Только на этот раз я был не один.
На кровати позади меня, сидя ко мне спиной, была —
— Джулс! — сказал я, разворачиваясь, и потом нащупал позади себя стену, столик, частицу настоящего мира, за которую можно было держаться: у Джулии были светлые волосы. Это не было правилом ресторана, но могло бы быть.
У женщины, сидевшей на моей кровати, волосы стекали по спине, словно чернила в воде, словно вороньи перья, такие чёрные, что почти возвращались к синему. И достаточно длинные, чтобы я мог потерять в них руку.
Я покачал головой нет, нет.
— Ты мёртва, — сказал я ей.
Я разговаривал с Мэри.
Да, это её настоящее имя.
Я не искал информацию о ней все эти годы, потому что знал — это будет литания учреждений, сеансов, которые должны были её «исправить», всё более и более отчаянных попыток наконец, пожалуйста, остаться одной. Я не искал её, потому что в дополнение к тому, чем она была отягощена ещё до встречи со мной, теперь она ещё стала и посмешищем.
Я не искал её, нет, но, разыскивая остальных мёртвых для своего исследования, мои поисковые запросы всё же нашли её — она покончила с собой в мотельном номере на полстраны отсюда. Устав бежать от того, что её преследовало.
Личные демоны, сказал бы я в начале своей карьеры.
Когда у меня была карьера.
Я попытался сделать шаг, добраться до коридора, но мышцы ноги, казалось, восстали.
— Ты мёртвая! — снова сказал я, никому.
Я схватил свои бумаги, прижал их к себе и наконец, поддерживая постоянный контакт с кухонной стойкой, сумел протащиться и доскользить до двери.
За миг до того, как я прикрыл дверь, свет погас.
Я бежал, сжимая бумаги.
Скатываясь по лестнице по две-три ступени за раз, я перекладывал наброски и файлы, чтобы поддерживать контакт с перилами, и вспомнил того джентльмена, которого встретил, спускаясь по лестнице в ночь призрачной автобусной экскурсии, в ночь, когда познакомился с Джулией. Как его рука просто скользила вдоль перил, но никогда их не касалась.
Потому что он не мог.
Поставил ли он себя там, чтобы стать свидетелем? Был ли он чем-то вроде разведчика, с той стороны, как-то загонявшего меня в тот призрачный автобус? Хотели ли они, чтобы я встретил Джулию?
Я упал на последнем пролёте, собрался с силами, выскочил в вестибюль, полностью ожидая, что там не найдётся свободного места — он будет забит мёртвыми, готовыми принять меня своим тихим, терпеливым образом. Унести меня к своему богу или пировать тем, что осталось от моего рассудка.
Вестибюль был пуст.
Я собрался с силами как мог, успел подхватить падающий набросок. Это был шестнадцатый.
Я изначально отбросил его как неполный, слишком неясный, чтобы включать в набор данных.