— Но моё исследование, — взмолился я, балансируя то туда, то сюда, и тогда я увидел, что на моей руке кровь. От ручки. От лысеющего мужчины, которого мне пришлось признать, что я убил. От Мэри, которую я, как всегда знал, убил, ещё до того, как узнал, что она мёртва. От Джулии, куда бы я её ни заколол: шея, глаза, основание черепа. В складке паха, шариковая ручка, выискивающая бедренную артерию. Я почти мог даже вспомнить это усилие.
У меня не было штанов, чтобы вытереть кровь, так что я поднёс её ко рту.
Вкус был правильным, поэтому я оставил пальцы там.
Через дорогу женщина в окне жилого дома смотрела на меня, свет от её телевизора заставлял одну сторону её лица светиться тошнотворно-голубым. Голубым двадцатого века.
Она покачала головой нет, дважды, мол, мне, наверное, не следует этого делать, и когда она обернулась, подозрительно глядя себе за спину, её волосы взметнулись. Нет, они хлынули по её спине, они пролились по её спине, они скатились по её спине в чём-то очень похожем на замедленную съёмку, оттуда, где я стоял.
Мэри?
— Но я должен, — сказал я ей — она из всех людей должна была понять, — моё исследование, видишь? — и затем я посмотрел вниз, девять этажей, в то, почему мне не оставили иного выхода, кроме крыши: потому что это подтверждало мою теорию.
Все мои заметки лежали внизу, на столе.
Всё, что нужно теперь миру, — это моё тело.
Меня встретят с конфетти-парадом за то, что это докажет.
— Это наука, — сказал я через дорогу той женщине, как лучший секрет на свете, а потом я посмотрел дальше, за неё, на её теневую копию, стоящую у стены её квартиры, её убитого близнеца, который не отбрасывал тени, и она увидела, что я смотрю, оскалила зубы так, что мне пришлось отвернуться. Потому что их было слишком много. Потому что её рот был слишком широк. Потому что не было объяснения.
Куда я обернулся — это была безопасность пустой крыши, только она больше не была пуста. Джулия была в тридцати футах. Убитая, мёртвая Джулия, в тридцати футах, босые ноги на гравии, часть его прилипла к её стопам, её собственные волосы поднимались на ветру. Не потому что должны были, а потому что помнили. Потому что хотели подняться.
Это вызвало у меня пустоту в груди, как от падения.
— Не думаю, что она услышала, — сказала она своим невозможным ртом, и я начал оглядываться назад на то окно через дорогу, но остановился, вернул взгляд.
Джулия неслась ко мне на четвереньках, её искажённый овальный колодец рта открыт, чтобы поглотить мою душу.
— Наука, — сказал я снова, слабее, чем хотел, и она бросилась на меня, чтобы увлечь нас обоих за край, доказать мою теорию. Если у меня не может быть конфетти-парада, то я мог хотя бы получить похоронную процессию с конфетти.
Но, как я и говорил Мэри: мёртвые нематериальны.
Джулия прошла прямо через меня, не вышла с другой стороны, и я упал вперёд, в чёрный гравий, хватая ртом воздух, теперь уверенный лишь в одном — том, о чём Мэри следовало предупредить меня все эти годы назад, том, что она узнала, съев собственного близнеца в утробе: что я мог жить, как она, или мог присоединиться к рядам мёртвых, стать странником.
Убийство не бесплатно, как оказывается.
Я мог почувствовать это теперь в животе. Я мог увидеть это между руками, прямо под глазами: пальцы ног Джулии. Они были чёрными, гниющими, обмороженными от хождения по другой стороне.
Она ждала, когда я решу.
— Никто мне не поверит, если я не — если я не... — сказал я, мои нелепые слёзы собирались на кончике носа.
Я пытался убедить её в собственном самоубийстве. Я просил её разрешения. На последнюю доброту, последнее изъятие с её счёта.
— Когда я увидел тебя в автобусе той ночью... — начал я, но затем гравий снова заскрипел, и снова, и со всех сторон. На периферии моего зрения были обесцвеченные стопы и голени во всех направлениях, армия мёртвых. Истрёпанные штанины, юбки, тянущие свои собственные подолы. Кожа, заляпанная кровью, пальцы ног покрыты ледяной коркой и трескающиеся, темнота внутри расцветает.
Они все пришли. Чтобы их увидели.
Я наконец покачал головой нет.
Это было обещание. Не публиковать это в реферируемом журнале, как заслуженные находки, а в обычных местах, если вообще где-либо.
Переверни страницу, чтобы узнать про Бигфута, да. За неопровержимую правду об инопланетянах.
И затем я рухнул в чёрный гравий, спрятал лицо, моя обнажённая спина готова к их холодным зубам, а когда я очнулся, тот чёрный гравий был вдавлен в моё лицо.