Я принял её в свою лабораторию, она подписала все необходимые согласия, и в первую же ночь я наблюдал за ней, следил за показаниями приборов, и мой коллега оказался прав: в её манере держаться, в осанке, в позах — после того как она привыкла к новой комнате, к камерам, — было что-то определённо тронутое чем-то призрачным. Это проявлялось в том, как она иногда оглядывалась назад, на то, что мой монитор настойчиво показывал как просто пустой угол.
В утробе, конечно, при двойне один близнец нередко поглощает другого. Это просто естественный ход вещей.
Её родителям не следовало ей об этом рассказывать.
Наконец она засыпала, и все её показатели выравнивались.
Мы повторили это четыре раза, и её графики были прекрасны, её ужас настолько неподдельным, что я понимал её порыв доверять ему.
На пятую же — судьбоносную — ночь, сидя с ней в гостиной, я сказал ей, что могу доказать: её страхи беспочвенны. Что ей нечего бояться и не за что чувствовать себя виноватой. Повторюсь: я не должен был её лечить, лишь документировать. Это было строго за рамками моего исследования. Но как долго можно смотреть на то, как кто-то бьётся с упрямой банкой, прежде чем предложить помощь? Особенно когда содержимое этой банки может спасти ему жизнь.
— Но она не появится на фотографиях, — сказала она, предугадывая мои методы.
— Потому что её не существует, — ответил я.
Да, я был слишком горд своей дисциплиной. Моей — и любой учёный в каком-то смысле признает это — моей конфессией.
Человеческий разум был для меня банком перфокарт. Я мог просто заменить перфокарты, перепрограммировать жизнь. Стимул-реакция, мир подчиняется разуму; я был продуктом долгого образования. По моему разумению, тёмных углов не существовало. Лишь тени, в которые мы пока не озаботились направить свет.
Я собирался направить свой свет в угол Мэри.
Она станет лишь примечанием, когда я наконец опубликуюсь — счастливой бенефициаркой ранних этапов моего исследования. Нет, моей строгости, моей способности уравновешивать экспериментальную психологию с теми людьми, которым она в итоге должна принести пользу.
У друга из другого отделения была лаборатория, где он измерял атмосферное давление и мельчайшие доли веса — не в попытке найти тёмную материю, хотя, если бы она проявилась в его данных, он уверял меня, что не стал бы возражать, — а чтобы передать свои находки и выводы в Департамент мер и весов. Его исследования касались распада, удельного веса, не только того, сколько ангелов уместится на кончике иглы, но и их процента жира в теле. Его мир, бесконечно малый, был физическим, мой же — внутренним, по общему мнению, «субъективным». Но в своей гордыне я полагал, что могу их соединить напрямую.
Через две ночи я привёл Мэри в его камеру и оставил её там, отступив в кабинку к своему другу.
Когда давление в камере установилось и мой друг определил вес тары, чтобы заново откалибровать свои сверхточные весы, я попросил его выключить свет. Я надеялся показать Мэри, что её страхи беспочвенны: график её времени в камере, в темноте, будет ровным. Никаких всплесков, указывающих на присутствие, злонамеренное или иное. Всё это, конечно, предполагало, что нематериального действительно не существует. Моё обоснование, с которым ей пришлось согласиться, состояло в том, что «призраки» или что бы это ни было, наверняка хотя бы взаимодействовали со светом, верно? Даже если они никогда не касались пола или были полностью проницаемы, в каком-то смысле голограммы, наши глаза всё равно созданы для того, чтобы читать поверхности, от которых отражается свет, не так ли? Значит, если те присутствия, на которых настаивала Мэри, действительно были там и взаимодействовали с ней, то они должны были взаимодействовать через физический мир. Иначе никакого взаимодействия быть не могло.
И конечно, когда свет окончательно погас до полной черноты, кабинку заполнили рыдающие крики Мэри.
Мой друг рванулся открыть дверь — его лазерно вырезанные брусья из меди и ванадия никогда не кричали о спасении своей жизни, — но я удержал его руку, убеждённый, что две полные минуты нулевых изменений на графиках докажут Мэри: её уверенность — целиком у неё в голове, и с этим можно работать рационально, в правильной обстановке, а не постоянно отшатываться и позволять этому диктовать её жизнь. Я хотел вернуть ей контроль и свободу, которая приходит вместе с ним.
Кроме, конечно — та самая знаменитая мера.
Не в пик панической атаки Мэри, а сразу после неё, что-то в темноте камеры действительно сдвинулось, или показалось, что сдвинулось.