Атмосферное давление чуть-чуть расширилось, как если бы, возможно, колибри приоткрыла клюв и выпустила единственный невидимый вдох.
И вес сместился в такт этому.
Я, конечно, сказал Мэри, что отклонение на графиках в пределах нормы, что ни одна среда не бывает по-настоящему герметичной, но она отшатнулась от меня, побежала через весь кампус в больничной ночной рубашке, и в итоге её, в истерике, забрали из кафетерия.
Когда несколько часов позже, после серии седативных и доброжелательных чашек кофе — неужели никто ни с кем не сверяется? — она произнесла моё имя, меня вызвали, и когда она заявила, что мои тесты доказали то, что она уже знала, подтвердили её худшие опасения — что её мёртвая сестра преследует её, — мой друг был, разумеется, вынужден предоставить эти графики. Ничто иное её бы не удовлетворило. И я не виню его за то, что он их отдал, что во всём признался; ему и без того грозили серьёзные неприятности за то, что он одолжил своё оборудование другому отделению для несанкционированного, самовольного эксперимента, причём с участием человеческих испытуемых, тогда как он был допущен лишь к работе в перчатках с драгоценными металлами.
К тому моменту, как события той ночи свелись к двум строчкам в отчёте, они казались не меньше, чем революцией.
Когда газеты вонзили в это свои крючья, мой эксперимент, конечно, стал доказательством существования призраков. Тогда как я пытался доказать прямо противоположное.
В течение нескольких месяцев моё финансирование исчезло, мои статьи начали отклонять для конференций, и мне пришлось искать всё дальше и глубже преподавательские возможности, которые я прежде держал в запасе, как страховку. И всё из-за того, что оборудование моего друга было настолько невероятно точным: то самое многократно обсуждаемое изменение атмосферного давления — я никогда не предполагал, что её папиллы, расширяющиеся в «мурашки», действительно можно измерить. Это, правда, не объясняло едва заметную добавку веса, но мой друг с неохотой высказал предположение, что причиной, вероятно, было движение испытуемой на весах, предназначенных для неподвижных объектов. Инерция и импульс; этому не учат на вводном курсе психологии.
Я не искал славы и известности, но они нашли меня сами.
Жена ушла вскоре после этого. Это можно понять. Моя реакция на опубликованные результаты и на отречение от меня моего отделения, как и у Мэри, заключалась в том, чтобы рвануться обратно, настаивать на достоверности эксперимента. На существовании призраков, да. На неопровержимости данных. На том, что данные были даже более достоверны, если допустить, что у достоверности может быть спектр или градация. Подобно пенициллину, подобно тефлону, это было то, на что мы наткнулись случайно, а не то, что мы намеревались доказать.
Хотя это была неверная мера. Это даже не было консенсусом, это было просто принято на веру. Никто не пытался воспроизвести нашу работу.
Общественное мнение всегда казалось пустым, бессодержательным — пока его не обратили против меня.
На конференции, на которые меня недолгое время начали приглашать, там же проводились панели про НЛО и Бигфута. Меня изгоняли на периферию, я становился просто очередным «визгуном», как их называл мой научный руководитель. Те, кто настолько далёк от центра, что должны кричать и рвать на себе волосы, чтобы их услышали.
Эти конференции, однако, в отличие от тех, что я знал прежде, платили.
Появилась и ушла вторая жена, не желавшая мириться с моим кочевым образом жизни, с тем, что она называла моей затяжной горечью, и пролетели десять лет, потом ещё пять, потом шестнадцатый год, а я всё ещё не нашёл той точки опоры, которая, я знал, должна существовать, чтобы перевернуть мир на спину.
В какой-то момент такого падения ты хватаешься рукой за что угодно, ища опору. Не из рефлекса, а потому что годами уже размышляешь об искуплении. О том, как заставить мир получить по заслугам.
Так и родился мой второй эксперимент.
КАК И ПЕРВЫЙ, он родился из наблюдения, из случайности: поскольку моя жизнь всё больше проходила в отелях, я начал замечать своих попутчиков-путешественников. Изучать их, их привычки, их мелкие компульсии и суеверия, о которых они, вероятно, сами не подозревали. И я начал собирать фольклор. Не обычный набор городских легенд — пропадающих попутчиков и тому подобное, — хотя из той же семьи.
И требовалась некоторая сборка.
Первый компонент даже не был народной байкой, это было просто то, что я подхватил от дочери менеджера отеля. Пытаясь договориться о более дешёвой помесячной ставке вместо понедельной, которую с меня уже брали, мне пришлось пробираться по административной цепочке, так сказать. И она была последней ступенью перед главным офисом.