Как мать баюкает своего ребенка, я принялась расхаживать по комнате, тихо напевая и укачивая куклу, – в приюте мне часто приходилось петь колыбельные самым маленьким.
– Все хорошо, – прошептала я. Теперь, когда я успокоилась, мне нужно было утешить душу в своих руках. – Ты не одна. Я с тобой. Я тебя не брошу. Мир вовсе не такой страшный, как ты думаешь.
Может быть, у меня был шанс исцелить ее. Я не знала, что эта душа пережила, когда еще оставалась в теле, но я понимала, что произошло что-то ужасное, куда хуже, чем я могла себе представить. Никто никогда не был добр к ней. Феи отказались от нее как от черной злой души, которой они не могли воспользоваться, им нужен был только ее шелк, но что они понимали в душах? У фей души не было, они не знали, каково это. Я верила, что ни один человек не рождается злым. Злым можно стать, если так на тебя повлияет жизнь, но я была уверена, что это можно изменить. По своей сути, души были детьми – из них могло получиться все, что угодно. Нужно просто хорошо с ними обращаться.
Я пела кукле, разговаривала с ней. Я рассказала ей о цирке, о танцах на канате, об огромных слонах, о том, что я фея, которая о ней позаботится. Не бросит ее одну. Поможет ей. Но мои ощущения от прикосновения к этой кукле не менялись.
Если я не прикладывала сознательные усилия к тому, чтобы сопротивляться этому ощущению, меня снова охватывало чувство злости, этой неудержимой ненависти – не только ко всем, кто причинил какой-то вред этой душе, но и вообще ко всему живому. Как объяснить, что такое счастье, тому, кто годами, а может быть, и десятилетиями варился в собственном отчаянии?
– Ты должна мне поверить, – шептала я. – Пожалуйста. Не для меня. Для самой себя.
Я не могла сказать ей, что, если она не послушается меня, ее убьют – едва ли можно вызвать в себе добрые мысли, если в противном случае тебя собираются убить!
Не знаю, сколько я говорила с той куклой. В какой-то момент я поняла, что если и дальше буду воспринимать ее в образе куклы, холодной и мертвой вещи, это ни к чему не приведет. Поэтому я подавила страх и увидела ее такой, какой она была на самом деле. У меня слезы навернулись на глаза. Эта непреходящая ненависть! Как могла душа – дарованная Богом, полная красоты – превратиться во что-то настолько ужасное, изуродованное, омерзительное? Что ей пришлось пережить в жизни? Я плакала за нас обеих. Я не могла ее спасти. Может быть, за сто лет мне и удалось бы ее изменить, если я проживу до старости, а ее душа не вырвется из кокона. Может, если бы у меня была пыльца фей… Но и это не поможет. Пыльца не делала несчастных людей счастливыми – ее воздействие быстро закончится, как мимолетная лицемерная улыбка. Мы проиграли. Мы обе проиграли.
– Пожалуйста, – взмолилась я. – Если есть что-то, что угодно, что я могу сделать для тебя, скажи мне. Что-то, что поможет тебе понять любовь!
И кукла ответила мне. Ее слова эхом разнеслись в моей голове – не слова даже, а смутные очертания мысли, тихие, испуганные, недоверчивые, полные безотчетной надежды.
«Подари мне покой».
На следующее утро за завтраком я чувствовала нарастающее раздражение. Может быть, потому, что я не спала этой ночью, а может, потому, что поняла: мне не спасти эти души. Все мои намерения героически отказаться от убийства душ разбивались о тот факт, что эти души вовсе не хотели, чтобы их спасали. По крайней мере та душа, с которой я говорила сегодня. Она не хотела спасения – ей нужно было избавление от страданий. Я пыталась уговорить себя, что тогда это не убийство, но при одной мысли об этом мне становилось страшно. Я не собиралась говорить о куклах и надеялась, что Руфус не станет поднимать эту тему. Стоило мне войти в комнату, как ко мне подбежала Бланш. То ли она каким-то образом почувствовала, что мне плохо, то ли меня выдали темные круги под глазами, но, не говоря ни слова, она заключила меня в объятия и крепко прижала к себе. Она вела себя как добрая подруга, но от ее прикосновения я точно окаменела – вот так я сжимала в объятиях куклу, пыталась сделать все от меня зависящее и не смогла ее спасти.
– Не бойся… – прошептала мне Бланш. – Я с тобой, что бы ни случилось.
Я высвободилась из ее объятий, хотя и понимала, что Бланш хочет мне добра и следует радоваться, что хоть какая-то фея заботится о моих чувствах. Но я не хотела об этом говорить – не тут, не при Руфусе и Вайолет. Руфус меня игнорировал, а вот Вайолет… Как она смотрела на нас…
– Спасибо, – сказала я. – Но у меня все в порядке.
Бланш взглянула на меня, и я поняла, что она мне не верит. Мне было все равно, но когда я уже подошла к своему креслу и собралась сесть за стол, Бланш вдруг опустила руки мне на плечи, притянула меня к себе и поцеловала – внезапно, без предупреждения. Поцеловала в губы. Опешив, я отшатнулась. Бланш сияла от удовольствия.