Все остальное время я чувствовала себя очень одинокой. Я скучала по Алану сильнее, чем могла бы предположить, и не могла найти утешение у Люси, которую считала чем-то вроде подруги. Мне было запрещено спускаться в кухню, но даже если бы я попыталась пробраться туда, миссис Арден рано или поздно застукала бы меня, и тогда столкнуться с последствиями моего поступка пришлось бы бедной Люси, а не мне. Я уже и так навлекла на Алана неприятности и не собиралась усложнять жизнь еще и Люси. Поэтому теперь я снова ужинала вечером, как и полагалось, – в компании Руфуса и Вайолет и в такой же гнетущей атмосфере, что и за завтраком.
Несомненно, хозяевам подавали куда более вкусную пищу, чем слугам, но мне не удавалось насытиться. Одно дело брать добавку, когда сидишь среди голодных юношей и девушек, тяжело работавших целый день. И совсем другое – ужинать в компании напрочь лишенных аппетита людей. Под пристальным взором Руфуса я не решалась есть больше, чем он или Вайолет, поэтому от каждого вкуснейшего блюда брала только маленький кусочек. У меня сердце кровью обливалось, когда горничная уносила остаток ужина – молча, без следов сожаления на пустом лице. Я уже знала, что эти объедки отдают свиньям, и надеялась, что слуга, выполнявший теперь обязанности Алана, оставлял себе часть вкусностей, чтобы хоть кто-то мог оценить искусство миссис Дойл по достоинству.
Моего же аппетита хватило бы даже на то, чтобы еще и днем есть со слугами. Даже в сиротском приюте я никогда не ложилась спать такой голодной. Не утешало и то, что к ужину подавали прекрасное вино – напротив, теперь меня мучил не только голод, но и жажда, поскольку я решила полностью воздерживаться от вина. Вайолет всегда делала ровно глоток вина, а остальное выливала, да и Руфус никогда не пил больше одного бокала. Я не могла представить, как бы они выглядели опьяневшими, очень уж это было на них не похоже.
Правда, было и что-то хорошее в том, что я теперь ела с господами, – так я увидела еще одну комнату Холлихока. Ужин подавали в столовой, огромном помещении с длинным столом, явно не рассчитанным на то, что за ним будут сидеть всего два-три человека. Должно быть, тут проходили светские приемы и праздничные банкеты, но вместо этого я сидела на одном конце стола, а Руфус и Вайолет – на другом. Я втайне ожидала, что они, как Болванщик и Мартовский Заяц, начнут пересаживаться со стула на стул, чтобы хоть раз посидеть на каждом месте. За ужином Молинье общались не больше, чем за завтраком, что неудивительно. Да и окружавшая нас роскошь действовала угнетающе – мрамор, серебро, золото, хрусталь…
Итак, только куклы теперь составляли мне компанию, и я была почти рада, время от времени слыша их смех, что происходило именно тогда, когда я меньше всего этого ожидала. И всякий раз мне не удавалось определить, какая именно кукла смеется. Ну, хоть кто-то в этом доме заливается смехом. Иногда я представляла, что смеются вовсе не куклы, а призрак, живущий в этой комнате. Например, дух мисс Лаванды, после смерти вновь ставшей ребенком, которым она в глубине души хотела всю жизнь оставаться… Но я не могла решить, что волновало бы меня больше – смеющиеся куклы или поселившийся в комнате призрак. Правда, привидений я там все-таки не видела, но это еще ничего не означало. В конце концов, я не решалась зайти туда ночью.
И когда в комнате впервые раздался не смех, а детский плач, я восприняла это спокойнее, чем от себя ожидала. Звук был неприятным, и я была рада, что ребенок только всхлипнул, а не разревелся в полный голос. Я как будто подозревала, что рано или поздно произойдет что-то подобное, да и плач ничем не хуже смеха. Мне еще сильнее захотелось понять, кто же плачет в этой комнате, чтобы утешить бедную куклу – или бедного призрака, раз уж на то пошло. В плаче слышалась растрогавшая меня печаль, но я уже научилась не воспринимать ничего близко к сердцу. Я быстро приспосабливалась. Я выжила в приюте Св. Маргариты, привыкнув отгораживаться от горя и подавлять в себе разочарование, когда родители приезжали в приют и забирали другого ребенка. Я спасалась мечтами о цирке. Теперь же я отгородилась от голосов кукол. Только яркие сны вносили какие-то краски в мою блеклую жизнь. Но что это были за сны!
Однажды мне приснилось, что на ветвях огромного дерева накрыт стол с изящными резными ножками, украшенными золотыми узорами, вот только ножки эти вырастали прямо из дерева. На столе красовалась белоснежная скатерть. За этим столом сидела Вайолет и пила чай из золотой чашки. Но когда она опустила чашку, я увидела, что вместо носа и рта у нее очаровательный клюв, как у соловья. Из волос у нее торчали перья, а на спине виднелась пара крыльев, только не птичьих, а похожих на крылья бабочки, с разводами цвета полночи и сумерек. Я подлетела поближе и увидела, что на ветках нет листьев. Вместо них на дереве сидело невероятное количество мотыльков. Они взмахнули крылышками, приветствуя меня. Я опустилась рядом с Вайолет за стол… и проснулась.