Мудачье мерзкое. Пошли нахер.
Его кулаки были сжаты, а ноздри яростно раздувались. Он слышал скрежет собственных зубов. Он встал, и, постояв секунду, двинулся к зеркалу. Несколько минут он смотрел на себя в зеркало, пока не почувствовал, что напряжение уходит из его тела. Он потрогал пальцем прыщ, поиграл с ним, потом кивнул и вернулся на койку. Он сидел на койке и смотрел в стену. Стена слегка подвинулась назад. Он улыбнулся и снова кивнул. Я потерплю. У меня достаточно времени, чтобы наказать этих козлов. Вот когда я их достану – им будет нелегко. Чем дольше я жду, тем злее будет наказание. Уж поверьте, это будет нечто.
Он вытянулся на кровати, сложив руки за голову, позволяя свету из потолочного плафона проникать сквозь веки. Он чувствовал свет глазами и иногда открывал их и секунду смотрел на свет, а когда они начинали слезиться, закрывал их, улыбаясь. Прохладные слезы прокладывали дорожки, сбегая по его щекам. Он крепко сжимал веки, пока в глазах не становилось темно, а потом резко открывал их, позволяя свету вреза́ться в глаза, потом снова закрывал глаза, ощущая стекающую по щекам воду. Он снова и снова играл в эту игру, до тех пор, пока его глаза не разболелись, после чего он закрыл их и расслабился, погружаясь в себя глубже и глубже, и резь в глазах медленно уходила. Кровать была мягкой. Бриз – прохладным и нежным. Лунный свет умиротворяющим. Медленно, медленно он погружался в себя, окутанный успокоительной силой ненависти.
Собак натренировали быстро. По крайней мере, так показалось. Вообще-то, он точно не помнил, сколько именно времени это заняло, но ему подумалось, что время прошло как-то быстро, поскольку ему это дело очень понравилось. Особенно понравилось заставлять их неподвижно сидеть и не скулить, пока он прикрепляет к их носам их жетоны. Хотя, если подумать, то времени ушло немало. Особенно на то, чтобы их ладони и колени как следует загрубели. Боже, как же это было весело. Одно удовольствие было наблюдать за ними, ползающими на карачках по битому стеклу и гравию, а потом, когда их ладони загрубели достаточно для того, чтобы они могли ползать быстрее, эти их мозоли среза́лись, и все начиналось заново.
Хороши также были и бега по бетонной дорожке за механической сучкой, под светом прожекторов, следовавшим за ними по маленькому треку, освещавшим их потные телеса, и каждый раз, когда они пробегали мимо крошечной кабинки, где сидели абсолютно все здравые члены их семей, которых набили туда плотно, как селедок в банку, они останавливались, принимали молящие позы и лаяли, а он хлестал их плетью по исполосованным, окровавленным задницам, и гонка начиналась заново. Иногда он бежал за ними трусцой, смеясь и подгоняя их ударами плети. Бывало, он останавливал бега и объявлял перерыв, а они стояли на карачках, понурив головы и свесив языки, а он смотрел на их страдания и на то, как они хватают ртами воздух. Их легкие разрывала невероятная боль, а он втирал им соль с уксусом в рассеченную плеткой плоть и в их окровавленные ладони и колени, а потом бега продолжались по щелчку его плети, и они снова трусили по бетонной дорожке, пока не валились замертво от изнеможения. Потом их оттаскивали к их будкам, а они даже скулить были не в состоянии, несмотря на то, что их кожа – от макушек до пяток – была рассечена, исцарапана, обожжена трением о бетон, гравий, стекло и асфальт, по которым их тащили.
И каждый день, а иногда и по несколько раз за день, он проверял состояние их ногтей на руках и ногах. Начинал он обычно с рук, зажимая ногти плоскогубцами или отбивая их рукояткой плети, оставляя ногти на ногах на потом. И аккуратно все это замерял, делая пометки в своем маленьком черном блокноте. Иногда ему не удавалось тщательно осмотреть их или сделать замеры из-за того, что они были покрыты грязью и свернувшейся кровью, и он чистил их проволочной щеткой, охаживая их плетью, когда они начинали скулить от боли. И каждый раз, когда он их осматривал, делал замеры и тер их проволочной щеткой, ему становилось любопытно, когда уже, наконец, сквозь израненную плоть проглянет кость. И с каждым осмотром он все больше тратил времени на ногти на руках, оставляя на потом ноги, подобно гурману, смакующему каждый крохотный кусочек закуски в ожидании изысканнейшего десерта – кульминации пиршества. Он сбивал корку из запекшейся крови и грязи кончиком рукоятки плети, по одному пальцу за раз, перед обработкой проволочной щеткой, с последующими осмотром и замерами. Затем длинная тонкая игла втыкалась в кончик пальца до самой кости, с последующим замером глубины ее вхождения. После этого игла втыкалась в то место, где раньше находился ноготь. После того, как он неторопливо разобрался с каждым пальцем, он капал на палец йодом – медленно и долго. О своих псах он заботился как следует. Он не хотел, чтобы у них развилась какая-нибудь инфекция. О, нет. Ему нужны были здоровые собаки. Он хотел, чтобы его песики играли и резвились. Да, они должны радостно носиться по долинам и по взгорьям. А еще у них должны быть сильные и здоровые передние конечности, иначе как они смогут выкапывать кости и закапывать собственное дерьмо? Закончив капать йод на пальцы, он останавливался, чтобы полюбоваться делом своих рук, а потом нагибался и осматривал их ноги. Некоторое время он разглядывал их, делая в уме заметки о состоянии изношенности кожи на пальцах. На тщательный осмотр уходило немало времени, поскольку многое нужно было еще осмотреть и замерить. Нужно было проверить не только изношенность ногтевых пластин и кончиков пальцев, но также и состояние кожи на сочленениях и суставах.