Не важно, насколько хорошо они бегали и насколько высоко поднимали конечности. Все равно в конце концов они уставали и тащились по гравию, асфальту, стеклу и бетону. Он радостно наблюдал за тем, как они бегут, стараясь поднимать конечности повыше, засекая секундомером время, видя их искривленные болью морды, когда они все равно проигрывали. И чем больше они бегали, тем в худшее состояние приходили их нижние конечности. Поначалу он осматривал их каждые несколько минут, чтобы высчитать, как быстро стираются волосы с их лап. А когда лапы лысели полностью, он тщательно их осматривал, пытаясь вычислить, когда сквозь израненную кожу проглянет сухожилие. И еще он постоянно делал полароидные снимки, чтобы увидеть, действительно ли кость становится белее от изношенности. И с каждым забегом кость обнажалась все больше, а он делал свои замеры, тщательно все записывая и высчитывая и радуясь тому, что цифра все увеличивается. А потом снова втыкает иглу в те места, где повреждения наиболее очевидны.
Еще он увлекся математической игрой, стараясь вычислить коэффициент соотношения скорости стирания кончиков пальцев на ногах и ногтей. Из своих вычислений он знал, насколько быстро они стираются от бега. Изобрести формулу, точно определяющую разницу, у него не получалось, но он испытывал большую радость и воодушевление от того, насколько хорошо у него получалось предсказывать результаты перед каждым забегом. И, само собой разумеется, так же, как с передними конечностями, очистка, снятие струпьев и обработка проволочной щеткой проводились медленно, неторопливо и с большим удовольствием.
Безусловно, все эти процедуры были чрезвычайно болезненными, и эти чертовы животные вопили и орали, пока с помощью плети он их не научил приличным манерам, и впоследствии они лишь тихо поскуливали и подвывали. Также, чтобы они не дергались и не вырывались, их надо было как следует стреноживать для нормального проведения различных замеров и осмотров. Он задействовал различные методы, в зависимости от настроения. Если ему хотелось послушать, как они скулят и воют, он просто приковывал их конечности к полу их будок. В таких случаях они всегда начинали дергаться, пытаясь вырваться, скулили и пронзительно визжали, особенно когда он колол их иглой. Конечно же, он был осведомлен об опасности заражения от уколов иглой, в частности, столбняком, а потому аккуратно нагревал иглу на огне свечи, чтобы быть уверенным, что игла самым тщательным образом стерилизована.
Но иногда ему приходило настроение послушать другой звук, аккомпанирующий его осмотрам, и тогда он надевал на них удушающие ошейники, привязывая их поводки к креплениям в стене. И если они начинали дергаться и вырываться, скуля и завывая, их ошейники медленно затягивались у них на шеях, и издаваемые ими звуки затихали, и очередной внезапный взрыв боли отзывался едва слышным хрипом их глоток. А он стоял и смотрел на то, как синеют их вывалившиеся языки, смотрел на выпученные глаза, в которых был только абсолютный неконтролируемый ужас, и любовался синеватым оттенком, который приобретала их кожа. Потом он ослаблял их ошейники, и процедура осмотра начиналась заново. Это были его любимые средства осмотров и замеров. Он мог долго играть с их конечностями, заставляя их скулить на самой высокой ноте как можно дольше, слушая, как постепенно, медленно их визги глохнут, переходя в горловой хрип. Дополнительного удовольствия добавляло то, как они начинали биться в судорогах, когда у них в легких заканчивался воздух. И каждый раз, ослабляя ошейники, он делал замеры отметин на их шеях, чтобы понимать, насколько туже еще можно было их затянуть. Главной целью было понять, как далеко он мог зайти, не убив их при этом. Вот с этим придется повременить. Он сделает это только тогда, когда игра ему наскучит. Тогда он просто позволит им умереть, а затем замерит отметины на их шеях, чтобы посмотреть, насколько близко они были от смерти в прошлые разы. Возможно, он просто позволит одному из них умереть, а второго оставит в живых. Но это потом. Сейчас об этом не стоило беспокоиться. Ведь можно придумать еще много разных веселых игр.