Как и всем хорошим собачкам, еду им приходилось выпрашивать. Как еще таких тупых животных можно чему-то научить? Полагаю, надо начинать с азов. Порка и электрошокер помогут в обучении. А теперь умоляйте меня, сукины дети. Нет. Нет. Не так. Он отошел, посмотрел на них, покачал головой, потом отхлестал их как следует и врезал им электрическим зарядом по яйцам. Ноги от пола не отрываем, суки. Нет. Нет. Еб вашу мать. Он засунул им в задницы по электрошокеру и несколько долгих мучительных секунд держал их включенными. Колени должны быть согнуты под углом в 45 градусов. Чертовы тупые шавки. Он тыкал электрошокерами в их задницы, хлестал их плетью, потом останавливался на минуту в раздумьях. По-другому, видимо, вы учиться не хотите. Радостное волнение наполняло его, когда он готовился к тому, чтобы научить этих чертовых шавок попрошайничать. Они научатся правильно сгибать колени и, свесив лапы, горестно заглядывать в глаза. Уж он-то их научит.
Его руки дрожали от возбуждения, когда он прикручивал один конец провода к их яйцам, а другой к вкрученному в пол штырю. Потом он натягивал проволоку так, чтобы их колени были согнуты под правильным углом. Потом он обвязывал их яйца еще одним проводом, а другой конец этого провода цеплял за потолочный крюк и затягивал так, чтобы они и на дюйм двинуться не могли без ощущения, будто их яйца зажимают тисками. Он расхаживал вокруг них подобно арт-критику, рассматривающему статую, изучая каждый дюйм проделанной работы. Его возбуждение было настолько сильным, что все его нутро дрожало от кишок до самого горла. Да, подготовка была закончена. Колени были согнуты под правильным углом, и теперь он мог сконцентрироваться на том, как им правильно держать лапы, как правильно держать голову, и на обучении тому печальному взгляду гончей, который должен всегда быть у них в глазах.
Но сначала они должны понять, что именно их ожидает, если они вздумают пошевелиться. Он сунул им в задницы по электрошокеру и, слушая их вопли, наблюдал за дергающимися в судорогах телами, отчаянно желавшими поймать момент, когда боль отступит. Он орал на них, разъясняя, что они псы, а потому должны скулить и выть, а не орать как люди, еще сильнее вдавливая электрошокер. Потом в ход шла плеть-семихвостка. Он хлестал их до тех пор, пока они не начинали выть, и только тогда откладывал в сторону плеть и выдергивал из задниц электрошокеры. Чуть отойдя назад, он любовался со стороны их мучительными рывками и судорогами, их выпученными от боли глазами. Их яйца рвали провода, а электрические разряды пробирали до кишок.
Он уселся на пол перед ними, чтобы полюбоваться их выпученными глазами и свисающими языками, с которых капала слюна. Он смеялся и смеялся, но не слишком громко, чтобы не заглушать их завывания. После долгих мучительных лет пытки они нашли наконец позицию, в которой легче переносилась боль. Их дыхание было быстрым и стесненным, и он орал на них, чтобы они дышали нормально. Он хватал электрошокер, и в их глазах появлялся ужас, а их языки быстро высовывались изо рта, и они дышали как гончие псы. Так-то лучше. Хорошие песики. Он так и сидел перед ними, уставившись на провода, затянутые на их яйцах. А потом он заметил едва заметное движение их колен, когда они попытались сохранить свое положение в безболезненной позиции, и мышцы его рта напряглись в предвкушении. Он заметил движение напряженных мышц и сухожилий в их ногах и бедрах и почувствовал болезненную борьбу, происходившую в телах его псов, когда они пытались удержать найденную с таким трудом позицию. Он слышал их молитвы о том, чтобы их мышцы не сводило судорогой. Он чувствовал, как бесконечно тянется для них время и как они в отчаянии молятся о том, чтобы провода порвались или чтобы их хозяин умер или исчез куда-нибудь и оставил их в покое. Они молились о чем-то, что могло прервать их мучения. Боже, как же приятно было чувствовать их отчаяние и безнадежность! Видеть боль не только в их глазах, но и во всем теле, в каждом мускуле и сухожилии их тел. И чем больше он чувствовал болезненную неподвижность их времени, тем незаметнее и приятнее было его собственное время. И чем сильнее их внутренности сводило спазмами боли, тем более легковесным и свободным становилось его тело. И чем дольше он наблюдал за их страданиями в их аду, тем больше осознавал и ценил свой собственный рай. Он не пытался выдумать для них новые трюки. Он был согласен нежиться в своей вселенской радости, пока они бесконечно страдают от боли.