На первой полосе газеты была история об инциденте в психиатрической клинике, и он, комфортно усевшись в свое удобное кресло, читал о том, как два полицейских офицера, только поступивших на лечение, взбесились и набросились на персонал, а потом, выпрыгнув в окно кабинета, попытались перелезть через забор. В конце концов их подстрелили из транквилизаторного ружья и вернули, вопящих – я убью эту суку – я убью эту чертову мразь, – в клинику. У них были множественные порезы от стекла, а кожа на руках была разодрана в клочья о забор, через который они пытались перелезть. Никаких объяснений такому их поведению не давалось. Их заштопали и, упаковав в смирительные рубашки, заперли в самом охраняемом крыле клиники. Этих двух офицеров полиции поместили в клинику после судебного процесса…
Хахахахахахахаха. Они уже никогда не выйдут. Сработало раз, сработает снова. Снимков много, и их можно перепечатывать вечно. Когда угодно. Они даже убить себя не смогут. Будут сидеть среди обитых войлоком стен и ждать. Ждать неизвестно чего. Он бросил газету на пол и вышел на солнышко прогуляться.
Вернувшись из столовой, оба полицейских нашли конверты, лежавшие на их койках. Конверты были открыты и фотографии вывалились из них на их одеяла. Одна за другой, это фотографии были рассмотрены много раз и разложены рядышком на койке. Они поначалу смотрели на них с возбужденным интересом, потом, когда вгляделись повнимательней, возбуждение сменилось подкатывающей тошнотой. Каждое запечатленное на снимках действие каждая позиция проникали в их сознание все глубже и глубже, пока их плоть не задрожала и их тела не переполнила бешеная ярость, и вот они с воплями набросились на фотографии, вбивая их кулаками в койки, сминая, швыряя в стену, топча ногами, снова поднимая их, чтобы разорвать в клочья и яростно бросить эти обрывки в пол с воплями, что они поубивают этих хуесосок, тупых, бесполезных блядей, потом они ломились в двери, крича и барабаня по ним кулаками, и было приятно гулять под солнышком,
и он сидел на краю своей койки с небольшим обрывком веревки в руках, пытаясь вспомнить, как правильно вязать беседочный узел. Он скручивал его то так, то эдак, уверенный, что все делает правильно, но узел все равно был неправильным. Закрыв глаза, он пытался вспомнить иллюстрации из руководства для бойскаутов, но у него никак не получалось правильно их выстроить, как он ни старался. На секунду он остановился, потом, очень методично, попробовал вязать по-другому, но у него все равно не получалось правильно скрутить этот чертов узел, и он сжимал этот кусок веревки и материл его, швырял на пол и смотрел на него подолгу, желая, чтобы эта херня ожила и он мог бы убить ее, разорвать в клочья. Он дрожал, его голова тряслась и горела. Он смотрел на этот блядский кусок веревки, пытаясь уничтожить его взглядом, фокусируя на нем всю свою ненависть. Наконец он поднял веревку, сжав ее изо всех сил. Его живот втянулся, кажется, достав до позвоночника. Глаза зажмурены. В груди клокочет яростный рык, который вырывается из горла, когда он наконец швыряет веревку в унитаз и бьет по ручке сливного бачка, глядя на вращающуюся веревку, пока ее не засасывает в канализацию ко всему остальному дерьму, где ей и место.
И каким же, сука, образом можно связать чертов узел из такой раздолбанной веревки? Это ж безумие. Невозможно. А эти дебильные соревнования по связыванию узлов? Встаешь в строй, потом несешься к столбу с обрывками веревок, хватаешь бумажку с названием узла, который тебе надо связать, а чертова веревка вся жесткая, толком не сгибается, и нихрена не получается. Тупейшая мутотень. И какому долбоёбу пришло такое в голову? Как та дебильная училка, которая сразу после урока английского отправила всех на урок арифметики. Вконец ебнутая. Но они ж начальство, а значит, ты должен делать то, что они тебе скажут. Если бы хоть кто-то из них понимал, какую херню они творят, было бы неплохо, но они ж все одинаковые. Все до единого. Они начальство, и при этом свою жопу от дыры в земле не отличат. Бараны тупорогие