Его руки были напряжены, а кулаки сжаты. Потом он расслабился, только на ладонях остались следы ногтей. Он медленно отодрал пальцы от липкой, покрытой слизью кожи, уронив все еще скрюченные, будто пара мертвых пауков, руки на одеяло, и почил в серости.
Или завис в том, откуда пришло бы успокоение. Он лежал без движения на своей койке, едва осознавая себя, тупую боль, идущую от челюсти к уху, боль в груди, в суставах и мышцах, мокроту на руках и липкую сущность на бедре. Он ощущал себя обнаженным и уязвимым.
Ему хотелось свернуться в клубок и закатиться в безопасный уголок, найти хоть какую-то защиту, но он был неспособен превратить мысль в действие. Чем больше он осознавал свою уязвимость, тем сильней ему хотелось хоть как-то защититься, спрятать голову между колен или под подушку. Он отчаянно желал найти какое-нибудь укрытие, где можно было бы спрятаться, но его тело по-прежнему отказывалось двигаться. Его голова орала БЕГИ, БЕГИ, БЕГИ и найди укрытие. ПРЯЧЬСЯ. ПРЯЧЬСЯ. Его мысли молотами раскалывали голову изнутри, двигайся, двигайся, но он так и лежал без движения, подвешенный в серости, а разум вопил и завывал, требуя движения, но он мог лишь крепче стискивать челюсти в ответ на этот угрожающий шум в голове, пока неумолимое напряжение само не нашло выход, и он со стоном шевельнулся, всхлипнул, медленно подтягивая колени к груди, устраивая поудобней пульсирующую голову. Обхватив колени мокрыми, липкими руками, он начал тихонько раскачиваться. Из его глаз текли слезы, из горла доносились всхлипы, а он укачивал сам себя в койке, и слезы мягко стекали по щекам, попадая ему в рот. Ритм, с которым он раскачивался, ласкающие его лицо слезы медленно затемняли серость, а потом свет и вовсе погас, и он погрузился в сон. Неглубокий, темный сон. Капитуляция перед усталостью. Потеря сознания и уход от света. Не столь глубоко, чтобы уйти от завихрений на поверхности, но достаточной глубины, чтобы почувствовать давление со дна. Чем или кем бы он ни являлся в этот момент, его стремлением было найти ту точку, в которой наружное и внутреннее давления уравниваются и становятся константой. Отыскать ту маленькую нишу, где начинается невесомость, где не чувствуется никакого давления, где тебя не разрывает в противоположных направлениях, где не нужно напрягаться в попытках найти безболезненный баланс, где вся его сущность зависла бы между двумя сокрушающими и разрывающими потоками, где бы не существовало никакого давления. Туда, где не было бы света. Где не существует время. Где нет нужды или желания. Где нет черноты. Туда, где не существует ничего, где нет даже пустоты. Но чем сильнее он стремился туда, тем быстрее удалялось это место. Чем больше он сопротивлялся этим давлениям, тем надежнее становился их пленником, тем сильней запутывался между ними, тем неудержимее его тянуло в противоположных направлениях, лишая его подвижности. И чем яростнее боролся он за движение, хоть какое-то движение, тем более неподвижным он становился и тем болезненней делалось его существование.
Он отчаянно пытался уйти глубже в темноту сна, хоть какого-то, пусть даже это был бы смертельный сон или какая-то форма небытия, однако даже в полубреду полусна он пребывал в сознании, на своей койке, и отчаянно старался уснуть. Если бы он мог найти способ доказать себе, что время прошло, и не важно, что прошло всего лишь несколько минут, он мог бы сказать себе, что неплохо поспал, и, возможно, кто знает, почувствовал бы себя отдохнувшим. Но никакой возможности понять, что время прошло, не было. Даже если бы он мог открыть глаза, он бы не увидел ничего, что могло бы являться признаком прошедшего времени, что до этого вот момента минуло несколько часов, минут или секунд. Ничего не было. Если бы он открыл глаза, все выглядело бы и ощущалось бы так же, как прежде. Ничего бы не изменилось. Не было ничего осязаемого, за что он мог бы ухватиться как за доказательство того, что сейчас – это позже, чем было до этого. Время казалось неподвижным, но его болезненное давление ощущалось постоянно.