А потом он просто лежал тихо какое-то время, по-прежнему сжимая край простыни в руке.
В конце концов, он все же разжал сжимавшие ткань пальцы, прикрыв их левой рукой, и немного повозился, подбирая наиболее комфортное положение, но каждое его движение утомляло его еще больше, и ему пришлось бросить это занятие. Любое движение причиняло куда больше страданий, чем не слишком удобное положение его тела. Ощущения напоминали ту прогулку в обоссанных штанах под ледяным дождем и снегом, только сейчас было хуже.
Он пытался устроиться поудобней, чтобы боль в промежности слегка поутихла, но облегчение не приходило, сколь бы высоко он ни поднимал колени. В ногах была болезненная слабость, будто вынуждавшая его думать о прогулке по камере, а он понимал, что у него ничего не выйдет, что если он попытается, то просто сложится пополам и рухнет на пол, и как бы он ни старался сменить эту картинку в своей голове, он думал лишь о том, как заставляет себя встать, а потом валяется сломанной кучей плоти на полу. Эту картинку, казалось, можно было сменить, лишь переключившись на болезненные спазмы в кишках. Ощущения такие, будто его яйца крутила здоровенная ручища, и пронизывающая боль проносилась сквозь его внутренности, скручивая анус в узел. Он попытался изгнать из головы все мысли, но боль лишь усилилась, раздув его грудь и голову тошнотой. Он чувствовал, как едкая желчь подкатывает к горлу, он чувствовал, как распухает его голова от этой желчи, он чувствовал, как она жжет ему глаза. Он было захотел доползти на коленях до унитаза в углу камеры, но не мог пошевелиться. Он не мог заставить руку шевельнуться и скинуть покрывало. Не мог заставить ноги свеситься с койки. Он понимал, что ему не выжить и что он будет валяться на полу, свернувшись комом, пока кто-то не обнаружит его там, посмотрев в окошко, и тогда они зайдут в камеру и выволокут его из нее вперед ногами. Все, что он мог, это сглатывать и сглатывать, стиснув зубы, в попытках загнать подкатывающую желчь обратно в пищевод, борясь с давлением, исходившим из его скрученных кишок. Он чувствовал тухлую вонь поднимающейся пузырями на поверхность желчи и сглатывал снова и снова. Его коре– жило и скручивало, и это никак не прекращалось. Колени его были подняты до подбородка, но ощущения все равно были такими, будто его распяли на дыбе и какая-то падла пинала его по яйцам. Ох, если бы только он мог добраться до глоток тех гнид, что засунули его в эту камеру. Он бы им сигары в глазах тушил или в ухо нож засунул. Как было бы здорово, если бы он мог добраться до толчка, сунуть в него голову и проблеваться как следует. Чтобы хоть чуть-чуть давление ослабить. Но он понимал, что не сможет. Он понимал, что, даже если бы у него получилось стащить с себя чертово покрывало или как-то выскользнуть из-под него, ему ни за что не пройти эти полтора метра от койки до толчка без того, чтобы не свалиться по пути, и тогда какой-нибудь мудозвон увидит его валяющимся на полу и поднимет за шкирку…
А что он мог сделать? Его тело и голова пульсировали и горели от постоянно сглатываемой блевотины. Он стискивал зубы, а его тело дергалось в спазмах, борясь с рвотой. Он сопротивлялся и сглатывал снова и снова, а тело извивалось на кровати будто марионетка, чьи нити кто-то резко дергал. Спазмы усилились до такой степени, что ему казалось, будто с каждым из них его яйца выпрыгивают из мошонки в глубь живота, и, как бы сильно он ни сопротивлялся и не сглатывал, боль и давление усиливались, и спазмы заставляли тело биться в конвульсиях. Он закрыл руками рот, почувствовал, как горькая желчь протекает сквозь сжатые зубы и губы и сползает по лицу под его пальцами. Она была теплой, мокрой, липкой и вонючей. Несколько капель вытекли из носа и заскользили по костяшкам пальцев. Он прижимал руки ко рту изо всех сил, но рвота продолжала сочиться, растекаясь по лицу. Вскоре он почувствовал, как она добралась и до его глаз, и ему показалось, будто он тонет. Он убрал руки от лица, попытавшись поймать стекающую с губ и льющуюся из носа рвоту в сложенные чашкой ладони. Он чувствовал, как она течет по его ладоням и запястьям. Убрав от лица руки, он увидел длинные тонкие нити слизи, протянувшиеся подобно паутине. Он так долго сопротивлялся болезненным спазмам, что больше не осталось сил, и его стиснутые зубы разжались. Рвота толчками выплескивалась изо рта на подставленные ладони, пока не вышла вся до капли, но тело по-прежнему содрогалось в конвульсиях рвотных позывов. Его глаза жгло, и кружилась голова. Он уставился на руки, полные теплой, липкой жижи. Он не мог удержать голову в этом положении. Голова валилась то влево, то вперед, то назад, и все было будто в тумане, но, даже не видя своих рук, он чувствовал их. И окошко чувствовал тоже. И сотни человек в коридоре. Стекло было толстым, армированным, но прозрачным. Дверь была мощной и несокрушимой, но она открывалась ключами и могла крутиться на петлях. Он лежал на боку, уставившись на сложенные чашкой ладони, наполненные рвотной жижей, на то, как она сочилась сквозь пальцы и капала на койку, стекая по запястьям. Его нос разъедала горькая кислотная вонь. Носоглотку болезненно щекотали маленькие пузырьки стекающей обратно в горло желчной жижи. Он резко дернул головой, когда сопля повисла, щекоча кожу, на кончике носа. Ему захотелось завопить изо всех сил и сорвать ногтями этот чертов нос со своего лица, но его руки были напряжены в попытке удержать мерзкую блевотину, и он лишь стиснул зубы посильнее. Он зарычал, и его глаза наполнились яростью. Он задергал головой и, ткнувшись носом в плечо, тер его снова и снова. Потом, подняв голову, он крепко зажмурился и, скривив губы, завыл, зарычал, будто загнанная в угол крыса. Ааааааааааррррр – булькало в его горле, а тело его скручивалось все больше и голова дрожала, переполненная пронзительным визгом. Рык заполнил его горло, позвоночник между плечами уходил сам в себя, сжимаясь, а его скрученные внутренности поднимались к груди, раздвигая ребра и перекрывая ему дыхание, и тогда рычание стало затихать. Его плоть и глаза словно опалило огнем, а хребет, казалось, вот-вот лопнет, и тогда голова просто упадет ему на грудь. Затем тело внезапно обмякло и подбородок опустился на грудь.