Он сунул подушку под голову и подумал было залезть под одеяло. Нет. К черту. Сначала надо отдохнуть. Просто поваляться. Отдых прежде всего. Под одеяло и потом можно залезть. Сейчас отдых.
Серость стен сменилась более темным оттенком серого, когда он закрыл глаза. Было приятно перекрыть хоть немного света. Весь не получится, но хотя бы немного. Достаточно для того, чтобы в этой серости не было угрожающих углов. Это не та чернота, что порождает внезапные вспышки света, режущие глаза, и отнюдь не бархатная темнота, которая начинает оживать и обтекает тебя с разных сторон. Обычная успокаивающая серость. Не на что смотреть.
Но он мог чувствовать. Он всегда чувствовал. Несмотря на причиняемый ими дискомфорт, было ощущение некой безопасности в старых, знакомых ощущениях. Он чувствовал, как тошнота тянет его гортань, и машинально часто сглатывал, и чем чаще он делал это, тем быстрее тошнота распространялась по телу, пока не поселилась в каждой его части, в каждой клетке, в каждом вздохе, пока они не стали единым целым.
Он знал, что больше не нужно беспокоиться о том, что его вырвет. Точно не сейчас. Какое-то время это ему не грозило. Еще придет момент, как уже бывало периодически, когда ему снова придется нависать над толчком и блевать на собственное отражение в воде, отчаянно цепляясь руками за края унитаза. Его тело снова будут сотрясать и скрючивать рвотные позывы, а лицо зависнет на расстоянии дыхания от его рябящего отражения. Но не сейчас.
Прямо сейчас его тошнота была скорее другом, чем врагом. Его тошнота сейчас была постоянной и настойчивой, но не угрожала внезапным взрывом рвоты. Она всего лишь присутствовала там, в нем, а через него – повсюду. И он знал, что она всегда там будет. Что она никогда его не покинет. И что бы ни случилось, куда бы он ни пошел, что бы этот мир с ним ни сделал, он всегда сможет рассчитывать на этого своего компаньона. Это была константа вроде Полярной звезды. Единственная вещь, на которую он всегда мог положиться.
Теперь он всегда сможет обернуться вокруг своего маленького шара тошноты и поделиться с ним своими болью и одиночеством, разбитыми мечтами, слезами, выступившими на печальных лицах. Слезы, причиной которых он был и из-за которых ему приходится обнимать своего друга, чтобы он мог жить, зная об этих слезах, зная, что, какой бы сильной ни была боль, она должна быть еще невыносимее, что она не была равнозначной тем слезам.
Резко открыв глаза, он уставился на толчок, потом, соскользнув с койки, заковылял в его сторону. Очень, очень внимательно он рассматривал стену, пол и сияющий белый фаянс. Оторвав длинный кусок туалетной бумаги, он встал на колени и принялся рассматривать туалет с различных углов, промокая и вытирая каждое место, казавшееся мокрым. Закончив, он бросил бумагу в унитаз, глядя на то, как ее смывает с глаз долой, а потом еще пару минут смотрел в унитаз, чтобы убедиться, что она не всплывет каким-то образом обратно. Удовлетворенно кивнув головой, он заковылял к койке, глянул еще раз в сторону толчка, прежде чем опуститься на колени у койки и оттянуть вниз одеяло в достаточной степени, чтобы заползти под него.
Какое-то время он лежал и не шевелился, переводя дыхание и продумывая наилегчайший способ оказаться под одеялом. В конце концов он нащупал край одеяла ногами, засунул их под него, потом потянулся и ухватился за край рукой и, свернувшись калачиком, натянул одеяло поверх себя. Он ощущал шершавость одеяла на коже тела и шеи и то, как маленький комок тошноты подкатывает к его гортани. Его глаза уставились в угол, и ему было спокойно. Он знал, что вскоре глаза снова начнут чесаться и болеть, и тогда он их закроет. Все казалось тихим и спокойным. Его комфорт был логичным.
Взгляд его медленно блуждал по плинтусу, стене и разветвлениям трещин до тех пор, пока веки не смежились, оставив его один на один со своим новым другом. Шершавость одеяла успокаивала. Он словно бы стал невесомым, будто у него появилась возможность уплыть оттуда, где он находился, в какое-то другое, неизвестное и невообразимое место, и, завернувшись в одеяло, он потерся о его край щекой, а затем, слегка подрагивая, начал путешествие, понимая при этом, что его новый друг не позволит ему уплыть слишком далеко и скоро, очень скоро, он снова окажется там же, где и был. Вернется туда, где безопасно и знакомо.
Щекой он чувствовал одеяло, а телом ощущал матрас. Он подтянул колени к груди и сунул между ними ладони. Он чувствовал, как дух его друга успокаивающе растекается по всему телу, и, попутешествовав немного, он вернулся обратно на свое место, поближе к нему.