Госпожа Кирскиллова поглощала хрустящие пшеничные палочки, которые здесь принято ставить на стол вместе с хлебом. У нее был один золотой зуб, верхняя «тройка», – я обратил на него внимание, еще когда мы разговаривали. Она из Киргизии. Сейчас независимое, когда-то это государство было частью большого Советского Союза. Я вспомнил, что золотые зубы часто можно увидеть у тех, кто приехал из бывшего СССР, и даже подумал спросить ее, почему так, но решил не спрашивать. Это последнее, что мне пришло на ум во время обеда. После этой немного нелепой мысли мне сразу стало скучно, и я начал прикидывать, как бы мне поскорее отсюда смыться. Я частенько смеялся про себя без причины, достаточно было промелькнуть в голове мысли «А что я вообще тут делаю?», обратить внимание на себя и людей вокруг – и меня сразу разбирал смех. Эта стройная темнокожая ученая из Ганы, милая и тихая, всё время качала головой вперед-назад, легонько так, в своем ритме; супруга господина Менюдия, ворча, жаловалась другим гостям на официантов, а официанты, которые в этот момент стояли прямо у нее за спиной, хмурились и закатывали глаза. А смешнее всего было, конечно, то, что я тут оказался вместе с ними со всеми, хотя себя я со стороны, к сожалению, увидеть не мог.
Тогда я улизнул наверх, на холм, где можно и поулыбаться сколько душе угодно, и покурить. Единственно верное решение.
Я слушал, как тихо плещется вода внизу, на берегу. Ветерок нес запах озера. Вокруг всё было таким легким и воздушным. Без умолку пели птицы, но тем не менее было слышно, как тихо ложатся на землю сухие, хрупкие осенние листья. А потом я вдруг уловил, как далеко-далеко гудят и стучат колесами поезда. Как здорово просто быть здесь и сейчас, записывать, запоминать. А еще большее наслаждение – абсолютно ничего не делать, ничем не заниматься, просто держать глаза открытыми, слушать и стараться ничего не пропустить.
Холм не имел ничего общего с тем, что было внизу: с этими большими виллами и с людьми, что в них обитают. Между ними была огромная пропасть.
Перед ужином ко мне подошла госпожа Браун, одна из тех пожилых дам, которые еще не уехали, и спросила, нравится ли мне здесь. Наверное, она была очень вежливой и приятной, и еще, пожалуй, мне на самом деле хотелось с кем-то поговорить, поэтому я извинился за свой плохой английский и моментально разговорился. Рассказал ей о том, чем еще занимаюсь, рассказал о своей жизни в Белграде. За ужином мы с ней сидели вместе за столом и говорили обо всём на свете. У госпожи Браун были длинные седые волосы, на ней было плотное коричневое платье, почти до пола. Ей было лет семьдесят. Она занималась исследованием образа жизни фламандцев в семнадцатом веке. С ней было приятно разговаривать, ее было интересно слушать. Тогда же я познакомился с доктором Ванинаяке Мудиянселаге Сирисена, профессором социологии из Шри-Ланки. Он сел рядом со мной.
– Я точно не запомню имя и фамилию, – предупредил я его.
– Да, понимаю, я вот твое имя запомнить смогу, а фамилию вряд ли, – сказал он и дал мне визитную карточку.
– Я прошу прощения, у меня визитки нет, но я могу написать свое имя на бумаге, так будет проще. А как тебя зовут другие?
– Ванинаяке. А некоторые – Сирисена, – ответил он.
– Тогда я буду звать тебя Сирисена, – сказал я.
– Хорошо.
– А правильно «доктор Сирисена» или «господин Сирисена»? – спросил я.
– Просто «господин Сирисена», – ответил он без тени улыбки.
– Хорошо, – сказал я.
Он оказался очень серьезным и симпатичным дядькой, сразу включился в наш разговор, познакомился с госпожой Браун. Его интересовало, как живут люди в сербских селах. Я ответил, что не слишком хорошо осведомлен о том, как живут в сербских селах, но точно знаю, что сейчас в Сербии везде плохо, так ему и сказал. Тогда он поведал о селах своей страны. Вообще, как выяснилось, господин Сирисена изучал влияние Шри-Ланки на тайское искусство с тринадцатого по пятнадцатый век. Я послушал его, мы немного поговорили. Потом подали ужин. В конце ужина я встал из-за стола, попрощался со всеми, мол, мне пора. Госпожа Браун спросила, неужели мне нужно работать каждый вечер без исключений, и я ответил: да, нужно. И добавил, что я так привык. Солгал, конечно. Мне пришлось. Стало страшно, что меня отведут на какой-то концерт или что-то в этом духе. Я бы не смог отказать, но идти с ними мне совсем не хотелось. Поэтому я ушел от них и помчался в городок, прямиком к тому бару – пить хорошее вино и объясняться с помощью рисунков в тетради с Альдой, девушкой за барной стойкой. Вот чего мне хотелось: быть с ней, пить то ее вино. Как только я зашел в бар и сел за стойку, она налила два бокала вина, себе и мне, и мы чокнулись, сказав «чин-чин» – это то, что я знал по-итальянски. Потом она меня о чем-то спросила, но я ее, конечно, не понял. Тогда она взяла карандаш и тетрадь, нарисовала холм и виллы, показала пальцем на меня и нарисовала знак вопроса. Я подумал: наверное, она хочет спросить, что я там, наверху, делаю и как я сюда попал. Я не знал, как ей это объяснить. Тогда она нарисовала что-то вроде маленького микроскопа. Ученый ли я – вот что она пыталась спросить.