— Куда мне обратиться насчет лицензии?
— Какого рода лицензия?
— На рассказывание историй.
— Вы, должно быть, сошли с ума.
— Мне сказали, что теперь на это требуется лицензия.
— А… Ага. Вторая дверь направо, обратитесь к сержанту.
Деметриос прошел между колоннами туда, где находилось средоточие силы и власти города. Внутри кисло пахло мочой. Войдя во вторую дверь, он увидел ждущую уборки, накопившуюся за ночь грязь. Единственную меблировку узкого помещения составляли две восьмифутовые скамьи, стол, сбоку которого стояли сохранившиеся со Старого времени медная плевательница и тяжеловесного вида стул. На стуле восседал столь же тяжеловесный сержант. В дальнем конце виднелась закрытая дверь, на которой было написано «Лейтенант». Здесь ждали три старых пьяницы, в том числе парализованная старуха с кровоподтеком под глазом (она, похоже, уже перешагнула предел, когда чувствуется боль), оборванный мужчина лет сорока, бормочущий что-то в ладони и настороженно озирающийся — как бы не подслушали, и хилый юнец со страшными глазами, вероятно, находящийся под действием укрепляющего. Деметриос подумал, что они похожи на больных, терпеливо ждущих приема к врачу (доктор Юстиция сейчас занят.) Пьяниц, должно быть, поместят в одиночку на день-два. Что ждет нервно бормочущего — неизвестно. Юнца, вероятно, предупредив, отпустят. Если только за время своих ночных похождений он не нанес кому-нибудь серьезных увечий. За годы своей жизни Деметриос отметил, что в Набере отсутствуют обычные для цивилизованных государств молодежные бунты. Молодых так мало в наши дни! Может быть, в Старое время не следовало так безоглядно разбрасываться ими. Словно они — пластмассовые куклы… пушечное мясо… те, кого можно послать на войну во Вьетнам.
Теперь эти пятеро плюс сам Деметриос должны были просто ждать. Они уже изучили каждую трещину в покрытых штукатуркой стенах, каждую колеблющуюся тень на усыпанном соломой и опилками каменном полу. Скверное обыкновение заставлять людей ждать, ждать и ждать — неотъемлемая черта любой формы бюрократии. Будет ли это автократия с восседающим на вершине монархом, будет ли это олигархия или так называемый суверенный народ, психологический запах коридоров ожидания везде тот же самый.
— Я пришел, чтобы выяснить насчет лицензии на рассказывание историй…
Может быть, ему не следовало обращаться к сидящему за столом сержанту так прямо. Тот продолжал писать. Деметриос ожидал, что к нему отнесутся — как это всегда бывает — невежливо. Это стереотип поведения маленьких начальников. Раздражало, что нельзя прочитать — вверх ногами — что там пишет сержант. Может быть, бедняга — писатель и как раз пытается закончить книгу. Сержант раз за разом макал перо в чернильницу. Наконец остановился, но откладывать перо не стал.
— Кто вы — как вы там сказали?
— Я — Деметриос. Мне сказали, что я должен получить лицензию на рассказывание историй.
Лягушачьими глазами сержант сердито уставился на Деметриоса. Наконец он сказал:
— Не присядете ли? Вам нужно увидеть лейтенанта… Я не занимаюсь лицензиями.
— Какого лейтенанта?
— Обычного. Нам положен только один.
Как бы уступая тупости посетителя, сержант махнул пером в сторону двери в дальнем конце комнаты.
— Когда я смогу увидеть лейтенанта обычного?
— Лейтенант Броум… считаете, что вы сошли с ума?
— Нет.
— Значит, нет. Лейтенант Броум занят. Ждите своей очереди.
Деметриос сел рядом с терзаемым беспокойством юнцом.
— Еще один теплый день.
— Не разговаривать! — сказал сержант.
Парень отодвинулся на дюйм — он не разговаривает. А вот как насчет признания виновным в соучастии? Вероятно, скрытый от глаз лейтенант Броум был восьми футов ростом. Медленно протащился час — наконец кончился.
В единственном окне (стекло — серое) жужжал молитву шмеля черный вентилятор — просил больше света. Окно смотрело на север, с солнцем оно знакомо не было. Тем не менее, помещение заполнила колышущаяся жара. Жара протискивалась сквозь древние запахи, для воздуха места не оставалось. Тощий юнец придумал себе забаву: перекатывал по тыльной стороне руки мраморный шарик, загоняя его в грязную манжету рубашки. Забавлялся с четверть часа, пока сержант не прорычал: