— Я рассказываю истории о том, что было до 1993 года.
— До чего? А, это. Сами понимаете, говорить мы будем о другом. Оглянитесь назад, посмотрите, что делалось в неутопическом обществе. Оглянитесь. И что вы увидите? Ничего, кроме устаревших и обветшалых идей, Деметриос. Демократия вместо закона и порядка утопии. Монархия место утопической Королевской республики. Все эти проклятые социалистические вольности вместо утопической этики. Благодарение богу, существующая администрация собирается разработать новые этические принципы, которые будут еще лучше нынешних. Много лучше. — Деметриоса охватил озноб. — Благодарение богу, — сказал лейтенант искренне, — теперь мы начинаем понимать, что значит управлять на основе подлинно утопических принципов! И как избавиться от всех этих проклятых ниспровергателей, пусть только посмеют высунуть свою голову. — Но, закончив эту пылкую речь, выражающую его религиозно-политические взгляды, лейтенант Броум снова расслабился. Он снова стал разумным, практически настроенным человеком. Он глядел на Деметриоса серьезным, почти любовным взглядом, настойчиво — словно рыболов, следящий за дерганьем уходящего вглубь поплавка. Глядел туда, где бьется смутно видимая добыча. Не задерживаясь, лейтенант продолжил:
— Деметриос, полагаю, вы сами понимаете, что правительство, управляющее на основе утопических принципов, не может, как бы то ни было, примириться со случайным, беспорядочным и нерегулярным рассказыванием историй. Поскольку это может подорвать сами основы свободы и утопизма.
Ужас в том, что он не боится, что я засмеюсь. Он бы не потерпел моего смеха. О, если вселенная бесконечна, должен быть мир, где старый Деметриос наберется смелости встать и, отойдя на шаг от этого истукана, своим длинным ореховым посохом смахнуть со стола беспорядочно нагроможденные бумаги. А потом вообще уничтожить их, смыть к черту потоком смеха. И должен быть еще другой мир, в котором Броум сам поймет, насколько это смешно, и сам рассмеется, и весь проклятый мир будет очищен этим смехом. Но, черт бы его драл, все это происходит в какой-то другой вселенной, всегда где-то там, и никогда здесь — в мире, к которому мы прикованы. Где так не смеется, может быть, вообще никто, никогда…
Лейтенант сказал еще что-то, так тихо, будто пробормотал про себя. Деметриос вынужден был попросить повторить.
— Я сказал, Деметриос, что лицензия стоит всего лишь двадцать долларов.
— Двадцать?
— Двадцать.
— Это убивает меня. Как дворник наиболее респектабельного публичного дома на улице Красного занавеса, я зарабатываю четыре доллара в неделю… Щедрая, но все же не царская оплата. Как рассказчик историй — с кепкой на тротуаре — я могу набрать, возможно, еще два доллара… Это если будет хорошая погода и я буду выходить на улицу пять-шесть дней в неделю. Мои расходы почти равны тому, что я зарабатываю. У меня нет никаких заслуживающих внимания сбережений.
— Прискорбно, — сказал лейтенант. — Если б это зависело от меня, я бы принял во внимание перечисленные вами затруднения. — Его лицо — будто он вслушивался во что-то, происходящее внутри — как остекленело. И внезапное озарение. Превосходная, просто роскошная мысль, и он нашел для нее наконец подходящие слова. — Видите ли, не я пишу законы. — Блеск этого озарения повел его еще выше, к дальнейшим высотам: — Не неся жертв, нельзя создать утопию… Разумеется, в некоторых случаях неизбежные… гм… затруднения могут быть, так сказать, минимализированы… в обмен на… не знаю, как выразить эту мысль…
— Сколько?
— Что?
— Сколько стоит, чтобы мне позволили остаться тем, кто я есть, делать то, что я делаю, рассказывать мои истории, заниматься моим траханым делом? Хоть на время. Сколько стоит, чтобы вы подождали?
— Очень откровенный разговор завязался у нас сегодняшним утром. Не так ли? — сказал лейтенант Броум. И хихикнул, постукивая пальцами покрышке стола.
— Все еще утро?
Лейтенант Броум встал и потянулся. Он приоткрыл, потом закрыл обе ведущие в его кабинет двери — в помещение, где сидел сержант, и в боковой коридор. Очевидно, чтобы проверить, нет ли подслушивающих.
— Человек никому не сможет помочь, если он вечно занят, — сказал лейтенант мягко. — Уже около одиннадцати часов. — Он вернулся к столу, бросил в рот еще одну конфетку. — Это экспромт… — Никогда и ничего Броум экспромтом не делал. — Сколько еще рассказчиков в Набере принадлежат к Обществу последователей?