— Которые могут быть опасными и безответственными. Далее. Между 33-м и 47-м годами — поправьте меня, если я ошибаюсь — у вас было обыкновение публично рассказывать о якобы фактических подробностях смерти Авраама Брауна, иностранного происхождения, последовавшей в 30-м году на Площади виселицы данного города. Это верно?
— Я был на Площади виселицы и видел его смерть. Да, на протяжении этих десяти лет я несколько раз рассказывал об этом. Рассказывал по просьбе людей, хотевших услышать о его смерти.
— А — пусть не публично — за последние четыре года?
— Ни публично, ни в частном порядке.
— Почему не рассказывали?
— Я почувствовал, что интерес к этой истории начал приобретать болезненный характер. Возможно, он всегда был таким. Подлинная правда встречалась недоброжелательно. Поэтому мне показалось, что рассказывать об этом — не в общественных интересах.
— А как вы пришли к заключению, что вправе судить об общественных интересах?
— Каждый гражданин имеет право судить об общественных интересах.
— Интересно, — сказал лейтенант и сделал запись. Пробормотал что-то сквозь зубы. — Не лучше ли честно признаться, мой дорогой Деметриос, что вы не раз повторяли рассказ этой истории в очень частном порядке? Вы рассказывали ее друзьям, или… гм… на тайных встречах Общества последователей? Гм-м?
— Я не лжец. Я никогда не присутствовал ни на одной их встрече — если у них есть встречи. После 43-го года я никому не рассказывал историю о мученичестве Авраама.
— Можете идти, Деметриос. — Пристальный взгляд лейтенанта — снизу вверх — говорил без всяких экивоков: «Ты еще будешь молить, чтобы я повторил предложение». Опираясь на ореховый посох, Деметриос встал. — Нет, поди-ка сюда на секунду, Деметриос.
— Вы не имеете права так говорить со мной.
— Я исправлюсь. — Лейтенант улыбнулся. — Деметриос, если тебе случайно вдруг доведется снова рассказывать об Аврааме Брауне — в твоей интерпретации, — ты пожалеешь. Это принесет тебе несчастье, Деметриос. Независимо от того, будет ли у тебя лицензия, о которой мы говорили. Полагаю, это достаточное предупреждение. Понятно?
— До свидания, — сказал Деметриос, поворачиваясь к нему спиной. Возможно, недалеко то время, когда воцарится династия Броума, и тогда спиной к нему не повернешься. Деметриос миновал сержанта. Вышел под — по-новому — бесконечно любимое солнце.
ГЛАВА 7
ПРОРОК АВРААМ ПРИШЕЛ ИЗ ЧУЖОЙ СТРАНЫ
Но Иисус, обернувшись, сказал им:
Дщери иерусалимские, не плачьте обо мне, но плачьте о себе и о детях ваших.
Юноша сказал: «Давайте встретимся здесь снова. Завтра, около полудня?» Итак, на Луга, на лужайку у трактира Пэдди, откуда видно море и небо. Я опоздал?
Нормальным глазам открыта гармония горизонта. Но она неведома широко раскрытым близоруким глазам Ангуса Бриджмена. «Такие глаза видят мир по-иному», — подумал Деметриос. Его собственные глаза были еще 20–20. Об ослаблении зрения он знал лишь в теории. Я опоздал? В XX столетии автоматически принимали, что «нормальное» зрение есть зрение «исправленное», равное в очках единице, и только. Это определение было полуправдой. И с какой легкостью старая технология обеспечила бы Ангуса линзами! Но Симон Бриджмен и его товарищи, зарываясь в гору, не могли предвидеть, что когда-нибудь может понадобиться искусство обработки линз. Ангусу жилось бы гораздо лучше, если б он смог видеть нормально. Мир, заполненный скрытно ползущими тенями, сделался бы более безопасным… Ну, не многие тени ползут настолько скрытно, чтобы остаться незамеченными для неподкупных глаз и носа Факела… Да, конечно, мальчику следовало бы иметь очки. Разве никогда не существовал Левенгук, этот друг Вермеера, сработавший великолепные линзы — давным-давно, в XVII столетии? Будь у него линзы, Ангус вскоре бы забыл, что у него не такое зрение, как у всех. Он бы наплевал на свою миссию… Был ли Вермеер близорук? Неизвестно. Истину уже не отыщешь под наслоением трехсот семидесяти пяти лет истории — включая сорок семь лет современного варварства. Да еще учитывая, что двести лет никто не замечал, какой он был хороший художник.
Но Ангус не сможет достать очки. Я опоздал? Какой безутешный вид был у него, когда он стоял посреди лужайки. Червь боли извивался, полз, верша смутный путь от сердца, от желудка, куда-то в кишки, где этот путь, видимо, заканчивался. Конечно, он не мог опоздать. Менее чем час назад сотрясалось здание Городского управления — часы били одиннадцать. Менее часа назад подвергал его лейтенант тяжкому испытанию. А оттуда до Лугов только полмили расстояния, он не мог не расслышать, как громадный бронзовый колокол отбивает полдень. Беспокойство, не опоздал ли он, вызвано свойственной старикам суетливостью. Он прислонился к одному из прекрасных кленов, растущих вдоль края лужайки. Возле Храма уже собралось несколько бездельников — Ангуса среди них не было.