— Добрый день, Пэдди, — сказал Деметриос, с комфортом располагая ноги на металлической подножке. — Возможно, сегодняшний день хоть для вас чем-то хорош.
— Ну, солнце светит, господин Деметриос… Я имею в виду, светило бы, если б мне удалось уговорить моего нового неряху вымыть окна. Ну и что?
— Оно светит в силу привычки, господин Пэдди, — словно шутник, продолжающий улыбаться, когда ему отрезают голову. Потому что он помнит, что это только шутка. Маисового виски, Пэд, мне нужно приобщиться к маисовому виски.
Пэдди потянулся за кувшином.
— Сегодня, если угодно, темно-голубое. Кстати, как я глышал, он не смог сказать им что-либо шутливое потому, что у него перехватило дыхание. После дождя все вокруг выглядит очень мило.
— Зевс помочился. Всемирный потоп Старого времени — в Абередо?
— Ага, — длинная рука Пэдди принялась вновь протирать стойку. — Абередо?
— Город в Пенсильвании… В Пенне, где я побывал однажды. — Деметриос подтолкнул монету в расплывшуюся возле стакана лужу. — Вероятно, вы там никогда не были.
— Даже не слышал о нем.
— Налейте еще, дорогой мой. Если вас не затруднит — я буду пить медленно.
— Никаких затруднений, сэр.
— Обзывать меня сэром, ирландское чудище? Старый Дон Кихот, твои латы проржавели, и ржавчина рассыпалась, словно красная перхоть. И, понимаешь ли, не только время тому причиной. Некоторые рождаются уже старыми. — Сидящий неподалеку старый пьяница уже погрузился в пивную дремоту. Он был старше Деметриоса. Он тоже родился в эпоху пластмасс и коррупции. Двигатель внутреннего сгорания его фантазии, наверное, уже выдавал драконов, волшебников и попавших в беду красавиц. На красавицах были белые лабораторные халаты и костюмы от Сакса с Пятой авеню. Коммивояжеры, закончив свое совещание, сидели, сцепив обломки зубов — переваривали пишу. Что ж, к наступлению ночи, если у них хорошие лошади, они, может, будут милях в двадцати-тридцати от Набира…
Так, Деметриос. За эти сорок с лишним чертовых лет ты мог в любое время уйти из Набера, но всегда находил какую-то причину этого не делать… возможно, потому, что в тебе пустила ростки обманчивая уверенность, что на самом деле за пределами республики вселенная кончается. Покинуть ее, значит отправиться в неизвестное. Но причины все же были — в подсознании. Была Элизабет из Хартфорда, любимая, не слишком яркая Элизабет. Она была ему как жена — даже лучше — в течение восьми лет после того, как он разлучился с Джорджем и Лаурой. Они были вместе вплоть до того, как она умерла, родив мью с громадным раздутым черепом. Мью тоже, по случайному милосердию судьбы, не выжил. Двадцатые годы (для меня — тридцатые), десятилетие оргий, порожденное Красной чумой. Когда бушевала Красная чума, почти все в Набере поверили, что конец человеческой расы близок. Но и тогда, конечно, выправилось, как это всегда бывает. И человек все пытается и пытается найти какой-то новый путь. Он ощущает зуд в гениталиях и называет это сотворением Жизни. Как будто все иное происходящее есть нечто меньшее жизни. Но что еще может в той же степени пощекотать нервы? Что ж, может, для нас это было в Тридцатом году, когда пророк Авраам пришел из чужой страны. Авраам, который верил (как все святые всех древних времен), что нечто, что он называл любовью кого-то, кого он называл Богом, больше, чем доллар или оргазм. Не знаю. Нельзя за хлеб расплатиться абстракциями. Нельзя любить абстракцию. Любить можно только конкретного человека. Любовь указывает путь куда-то вовне. Она сминает, зовет, и она может стать ядом или бессмыслицей. Или превратиться во что-то вроде духовной мастурбации, когда облегчения — нет. Убита душа его?
Почему ты не смог прийти, Ангус? Будь ты здесь, это одно могло почти удовлетворить меня. Даже если б ты никогда не пожелал прикоснуться ко мне. Но твое отсутствие — это шип в моем сердце. И оно помогло понять, что я люблю тебя.
Пророк Авраам пришел из чужой страны…
Деметриос кинул монету и осушил стакан. Ударил своим ореховым посохом в опилки и направился к двери. Кивнул коммивояжерам. Те подняли любезные хари, полагая, вероятно, что Деметриосу понятно, что такое дороги и открытые небеса.
— До свидания, — сказал он и вышел под колышущийся солнечный свет. Свет превратил Храм и его обшитые дранкой стены в какое-то фантастическое подобие Парфенона, переместившегося в тень Вечной горы.
Он зашагал к Храму. Глаза профессионально (хотя и чуточку пьяно) оценили собравшуюся у его стен толпу. В основном — молодые и сравнительно молодые. Детей, готовых разлететься с воплями, едва речь пойдет о трагическом — нет. И тот, одетый в белое, который пришел по улице, с изгибом тянущейся от юго-восточных ворот Внутреннего города. (Этим путем, вероятно, пришел бы Ангус.) Но это не Ангус. Просто чужак. Деметриос отметил, что он что-то говорит маленькой группе людей в таких же белых туниках. Затем по одному, по двое, приняв крайне беззаботный вид, одетые в белое направились обратно к юго-восточным воротам. Обращавшийся к ним с речью, заботливо выдерживая расстояние, шел последним.