До двадцати восьми лет Авраам зарабатывал себе на жизнь ремеслом плотника. В Огайо, где находилось довольно большое поселение выживших. Он не сказал мне, как оно называлось. Но он сказал, что это были годы, когда в нем озарение боролось с глупостью. Наконец он понял, что это Бог и Дьявол ведут сражение за его душу. Тогда по велению Бога Авраам — одинокий и голый — ушел в джунгли. Он сплел себе из травы одежду и сандалии. Подошвы сандалий были деревянные. Он их вырезал ножом — своим единственным оружием. Никогда этим ножом Авраам не проливал ничьей крови. Очистившись в чащобах, Авраам построил себе убежище и разбил сад, достаточный для удовлетворения его нужд. Мне приходилось слышать красивую легенду о лисе, который отводил его к съедобным растениям, находил для него грибы и ягоды. Но сам проповедник Авраам никогда не говорил мне такой чепухи. Он слишком хорошо знал и любил зверей, чтобы говорить неправду о них. И поскольку он вел себя тихо, вреда не приносил, и движения его были медленные, они сами приходили к нему. Меня не удивило, что он знал легенду о святом Франциске Ассизском, и что он называл святого Франциска «мой брат»… И — по крайней мере, мне — он никогда не заявлял о своем сверхъестественном происхождении. Думаю, его единственной заботой было рассказать людям, что они должны жить в мире с самими собой и почитать Бога, в которого он верил… В этом своем лесном убежище он прожил три года, и к нему присоединился последователь, которого звали Джон. На второй год — тот, кто принял имя Симон. А на третий — Иуда.
…И мне пришлось локтями расчищать пространство для моей мэм Эстеллы. И еще примечать, что дорога, чтобы спасти шкуру, еще не перекрыта. Наиболее ученое определение, какое я могу подыскать для слова «непрактичный» — «это характеризует того, чья деятельность всегда оказывается безрезультатной, так что мы можем не беспокоиться». Было бы очень практично жить, следуя принципам Авраама (хотя, может быть и скучно) — если бы все были Авраамами, а не жадными до протеинов сексуальными бурдюками с ералашем в башке — как я или вы. Как маленький двоюродный брат Джаспер, который, когда был слишком юн, мужественно услаждался за амбаром с этой скороспелкой Аили Аитлджон. Но это не был просто секс: Джае стащил здоровенный кусок пирога с мясной начинкой, который они и поделили. А потом эта маленькая чертовка Лили раззвонила о случившемся на всю округу. Однако это дело домашнее. Теперь — Эстелла.
Пятница, 19 июля.
Он опаздывает, но перед уходом, сказала Бабетта, не забыл подоить Джулию. Мне не хочется пить чай, пока я слышу, как Солайтер возится на кухне. Я хочу начать переделывать эту книгу из просто Дневника в Историю моей жизни. Если пишешь каждый день — это как будто только смотришь из окна, но История жизни — это совсем другое, это как будто взбираешься на холм, как было видно с задней части нашего дома в Райбурне у проезда под полотном дороги, нет, наверное, это было уже в парке. Я помню обломок скалы, и оттуда, сверху, с холма, можно было видеть на мили.
Когда дом у проезда дороги был напрочь разрушен взрывом, который, как говорили, уничтожил Нью-Йорк, этот город был в сорока пяти милях от Райбурна, я как раз спустилась в подвал поискать банку персикового варенья, у нас была пинта этого варенья. Я его сделала сама, они все любили его. Когда я очнулась, я была наполовину засыпана рухнувшим на меня потолком, одна балка пригвоздила мою ногу так, что мне понадобился час или два, чтобы освободиться. Я знала, что нога не сломана, но что-то подпирало балку, а она была двойная, в три дюйма толщиной, я не могла освободиться, не могла до тех пор, пока мне не удалось оторвать железный прут, которым я расколола в щепы это что-то и подняла немножко, как рычагом, эту балку, так что она поднялась на дюйм, и я выползла. Вся балка была покрыта паутиной. Она была серая и перемешана с кровью, кровь текла из моих пальцев, потому что прут оторвать было нелегко, и я сорвала ноготь, освобождаясь от проклятой балки, придавившей мою ногу, а балка все глубже разрывала мне икру, пока я пыталась вылезти, и все это время я слышала, как выли сирены и кричали люди, но как-то затихающе, и на миг один раз я поверила, что мы уже перестали уничтожать их, а они нас, это было бы очень хорошо, но от нашего дома вообще почти ничего не осталось, и еще я знала, Господи Иисусе, что все они были там, все они должны были быть там — и Стив, и Сэм, и Леда, и я все время спрашивала, Господи Иисусе, почему не кричит мой маленький Маркус, почему он не кричит? Там не было ничего, чем бы я могла отрезать свою ногу, поэтому мне пришлось действовать как рычагом этим траханым прутом, а когда я освободилась — то ли через час, то ли через два, я, ругаясь, начала собирать персиковое варенье с пола подвала, должно быть, было так, потому что когда я выползла из руин под звезды, оно было у меня в руке, и тогда я поняла, что случилось, вспомнила, как собирала его. Не знаю, где я выбросила это проклятое варенье. Сброшенный взрывом телевизор пролетел через всю комнату, и он лишь ударил его в затылок, лицо Маркуса вообще осталось неповрежденным, а у Сэма было вспорото горло, это сделал осколок стекла, и непонятно, что произошло со Стивом и Ледой, но они оба были мертвые и лежали так спокойно, что, должно быть, их убил взрыв. Я отнесла Маркуса на вершину того самого холма, его лицо было совсем не поврежденным, и я никогда не знала с того дня, как проделала этот длинный путь, что можно увидеть с этого холма, я сидела там, и из моей ноги текла кровь, и кровь стекала в странную красную лужу, Господи Иисусе, я могла видеть на мили и мили.