Когда день сменился вечером, Авраам вдруг закричал:
— Где же Новый Иерусалим?
Я слышал, как чей-то голос ответил ему из толпы:
— Не здесь. Господь, Бог мой, не здесь!
И тогда Авраам умер.
ГЛАВА 8
САМЫЙ СЧАСТЛИВЫЙ ДЕНЬ МОЕЙ ЖИЗНИ
Много героев было до Агамемнона, но все они, неоплаканные, поглощены бесконечной ночью. Они остались никому и с известными, потому что не было вдохновенного поэта, поспевшего их.
Двое в темной униформе приближались небрежной походкой — не хотели вызвать тревогу. Шли в нескольких ярдах позади Гарта, усмехались с невинным видом. Гарт не обращал на них внимания — не заметил? Деметриос уронил свой посох к ногам Гарта. И одновременно с Гартом нагнулся за ним — конечно, Гарт нагнулся, да снизойдет на него благословение! Когда их головы сблизились, Деметриос пробормотал: «Ты можешь помочь одним. Затеряйся в толпе, быстро!» Мгновение потрясения — Гарт понял. Голубые глаза сделались, как у лиса. Так лис выглядывает из кустарника. И метнулся за спину жирной женщины, стоящей в десяти футах от Деметриоса. У женщины Пыли завитые, уже начавшиеся распускаться, волосы.
— Лицензия есть? — этих полицейских Деметриос не знал. Но они его знали. «Что я должен делать? Что я докажу — что я рассерженный дурак? О, Солайтер!»
Его первая мысль была о ней.
— Лицензия?
— Пойдем, — сказал мясистый полицейский. — Будете объясняться с Броумом.
— Жандарм! Казак! — закричала женщина с завитыми полосами. — Он ничего не сделал, он только рассказывал нам о святом Аврааме!
— Расходитесь, граждане. Займитесь своими делами. — Женщина повиновалась, как и все прочие в глазеющей на Деметриоса и полицейских толпе. Тощий полицейский схватил Деметриоса за руку. Его руки были тяжелые, тряслись от волнения.
— Что ж, я иду с вами без сопротивления. Не забудьте мой посох, это палиндром. Потеряйте его или сломайте, и вы об этом пожалеете.
— Что?
— Палиндром. По крайней мере, держите его вверх ногами, тогда его сила не так действует.
— Может быть… э, пусть он сам несет это, Кас? Если это действительно то, о чем он говорит.
— Ну, я ему не верю, — сказал мясистый Кас. Но весь долгий путь через Луга к городу нес посох в вытянутой на всю длину руке и перевернув вверх ногами — хотя точно и не знал, какой конец верхний.
— Разве мы идем не в Городское управление?
— Броум занят, мистер, — сказал Кас. Деметриос заметил, что его губы скривились в недоброй улыбке, но не был точно уверен в ее значении. — Воспользуйтесь на время нашим гостеприимством, мистер. — Тощий теперь держал Де-метриоса за руку не более, чем символически. — Побудьте нашим гостем, мистер, — добавил Кас.
Тюрьмой служило приземистое одноэтажное каменное здание. Оно было расположено на дальнем конце переулка. Откуда к Лугам вела узкая дорожка. Над маленькой тюрьмой распростерли угрюмо листья карликовые дубы — над двориком с одинокой скамьей, над караульной вышкой. В вышку были вделаны кольца: к ним привязывали лошадей. Или людей. Никаких других строений возле тюрьмы не стояло. Ни солнечного света, ни ветра… Был ветер, и шелест листьев подчеркивал тишину. Был день, но Деметриосу показалось, что на землю пал вечный вечер.
Одноглазый, с небритой физиономией тюремщик, уставился на Деметриоса. Связка ключей казалась слишком огромной для него. Он смотрел с недоверчивым удовольствием человека, который с дубинкой в руке может выйти против сорвавшегося с привязи быка.
— Кас, кого это вы привели ко мне? Это же не лентяй — нищий. Что вы сделали для своей страны, мистер? Залезли в чужую мошну? Изнасиловали какую-нибудь маленькую вертихвостку? Нахулиганили на публике? А?
— Запри его покрепче, — сказал Кас. — А свои мысли держи при себе, Путни. Броум сказал, никакого панибратства.
— У меня есть для вас новость, мистер Кас. Можете хвататься за голову, но все мои апартаменты заполнены — все три, мистер Кас. И что вы на этот счет думаете?
— Тогда сунь его к Боско, они как раз составят хорошую пару. Но не панибратствуй с ним. О… и положи это куда-нибудь, — Кас осторожно поставил палку в угол. В угол комнаты, служившей Путни приемной, кабинетом, кухней и спальней. Ночной горшок, выглядывающий из-под кровати, походил на плевательницу. Внутренняя дверь отворялась в коридор, ведущий к трем камерам. Путни всегда держал ее закрытой. Ему нравилось одиночество — собственное общество вполне устраивало его.