— Значит, Ангус, Ангус…
— Шпион, без сомнения, миссурийский.
— А? О да. Он просил передать вам, что это большая чистка. Нам лучше всего отсюда сматываться, делать больше нечего.
— Что случилось с его матерью?
— Она… Он расскажет вам, Деметриос. Похоже, она с теми, кто устроил чистку. Они… там, во Внутреннем городе, убивают авраамитов. И еще других, которые им не по нраву. Мистер Ангус не хотел рисковать, боялся, что навлечет беду на мэм Эстеллу, так что он опять в лесу. Он и его собака. И Профессор, и ваша женщина. А мы с Фрэнки заявились сюда, чтобы выяснить планировку тюрьмы. Сегодня ночью за вами присматривает только этот старый хрен?
— Только он, — обернулся Боско. — Подслушать нас никто не мог. Всю ночь здесь, как в могиле. Рассчитывайте на меня, ребята… Предлагаю вам свою руку. Никто больше меня не хочет выбраться отсюда.
— Скоро я и Ангус вернемся сюда.
— И я, — сказал Фрэнки.
— О’кей, — сказал им обоим Деметриос. Он ощутил, как его охватывает ужас. Ощутил, какой он старый. И содрогнулся, подумав, на какие чудеса способна любовь.
— После того, как мы вытащим вас, — сказал Гарт, — мы присоединимся к вашей женщине, Профессору и Фрэнки… В одном месте на Южной дороге.
— Нет, я тоже приду сюда с тобой и мистером Ангусом вытаскивать его, — сказал Фрэнки. Его руки вдруг соскользнули с прутьев. — Эй ты, неуклюжий!
— Увидим. Отпусти мои волосы, Чума.
— Фигу мы увидим. Вам понадобятся мои мозги. А они — что надо. Кроме того, это самый счастливый день в моей жизни.
— Увидим, — сказал Гарт, и лицо Фрэнки пропало во тьме, свеча погасла.
— У вас действительно хорошие друзья, — сказал Боско. В голосе его прозвучала зависть.
— Хотите пойти с нами? Мы будем рады, если у нас появится еще один друг.
— Я — с вами. Куда мы направимся, как вы считаете?
— На запад… А, не знаю. Мы решим это все вместе. Во сне я увидел, что иду на запад… Должно быть, все знакомые мне места находятся под водой.
— Как Бродяги Гаммо — вертятся в моей голове все время и никак от этого не избавиться. Вы из тех, что жили там еще в Старое время?
— Когда начали падать бомбы, мне было тринадцать. Если полюбил один мир, в другом чувствуешь себя потерянным. Но все старое кончилось. Унесено временем.
Моя мэм Эстелла в тот день в дневнике больше ничего не записала — хотя и не была под действием большой дозы перегнанного из зерна спирта. В тот день она вообще не пила много чая — любого чая. К семи дом заполнился посетителями, и девочки занялись работой, чтобы эти ослы раскошелились. И мэм Эстелла была занята, слишком занята и слишком беспокоилась, чтобы писать историю ее жизни. И я тоже — я, автор этой книги. Мне нужно рассказать, как Ангус, сын Стивена, вошел в боковую дверь Заведения общественных увеселений мэм Эстеллы, он вошел, как какой-нибудь мелкий лавочник или нищий…
Его впустила девушка, которую звали Солайтер. Она увидела, что сердце его сжато когтистыми лапами горя и гнева. Она увидела, что весь он снедаем ими — горем и гневом. И что его — как черная обезьяна — подмяла под себя усталость. И что его громадный серый пес не может защитить его. Вот и оказалось, что и в моем сердце тревога — нельзя сохранять хладнокровие, когда рыдает чужая душа… Мне бы следовало вырезать на вишневых косточках молитву, но, Господи, какой в этом смысл?
— Не войдет ли он? — сказала Солайтер, и он вошел. Во шел в кухню, где сидела мэм Эстелла и пила совершенно не винный утренний чай. В него не был добавлен спирт. Просто это была ее последняя спокойная чашка чая за этот день. Он вошел, оглядываясь, как человек, за которым охотятся, и спросил Деметриоса. А ему ответили, что господин Деметри ос уже несколько часов назад ушел в Городское управление и до сих пор не вернулся. «Плохо», — сказал Ангус.
Солайтер смотрела на него. Она была в своей обычной рабочей одежде, щеки — серые от грязи, поверх волос неряшливым тюрбаном намотана грязная тряпка. И она сказала:
— Он исцарапан ежевикой. Однажды ежевика исцарапала Солайтер, а Солайтер увидела яму, из которой вытекал ручей. В яме не было дна, и черная вода вытекала из самого сердца земли… Не хочет ли он, если ему угодно, присесть и отдохнуть?
И Ангус увидел сквозь завесу боли, что она беспокоится за него. «Беспокоится так, — подумал он, — как никто и никогда не беспокоился обо мне раньше».