— Когда-нибудь он поет что-либо другое?
— С тех пор, как я здесь — только эти две строчки. Их и еще — витамины. Путни говорит, что он здесь, как дома. Каждый раз, когда его освобождают, он быстро совершает какое-нибудь преступление и возвращается сюда снова. Понимаете… питательное тушеное мясо, никаких беспокойств, если не считать этих его витаминов, что бы они такое ни были. Камера № 1 — другое дело. Они притащили этого человека прошлой ночью — он не мог даже ходить. Я не слышал от него ни звука, кроме стонов: сперва он стонал. Я окликал его, стучал в стену — он не отзывался. Ничего о нем я не мог добиться и от Путни: он что-то бормотал, и все. С того времени, как привели вас, я не слышал и стонов. Не слышал даже дыхания. Еда на тарелке, которую Путни забрал из его камеры, осталась нетронутой. Здесь, в Набере, позволяют убивать людей, не приговоренных к смерти?
— Мне так никогда не казалось. — Что ты знаешь обо всем этом, Деметриос, ты, голова которого заполнена сказками и легендами? — а мир тем временем развивается по своим законам…
— Может, это просто вина Путни. Настоящий барсук, отсиживается все время в своей норе. Парень мог уже умереть, пока он ждет указания, что делать. Тьфу!
Заглушенная возня в комнате Путни — и дверь тут же открылась. Яркий свет свеч, а Путни — распростерт на кровати, связанный и с кляпом во рту. Мальчик, мужчина и собака торопливо прошли к двери камеры. Гарт остался сторожить Путни. Ангус в его серой куртке, в маске казался совсем незнакомым. Рядом с ним на негнущихся ногах стоял Факел — оскаленный, ощетинившийся. Внюхивался во тьму, раскладывая по полочкам запахи.
— Чертова штука! — Ангус изо всех сил старался повернуть ключ.
— Этот, наверное, — указал на другой ключ Фрэнки. Ангус распахнул дверь. — Мозги, что надо, — сказал мальчишка. Он тоже был в маске.
Ангус быстро обнял Деметриоса, расцеловал его в небритые щеки.
— Я боялся на вас. Если бы они…
— Нет, мне не сделали ничего плохого. Со мной все в порядке. — У Деметриоса кружилась голова. Кто когда мог тут же осознать испытываемую им боль или радость? Осознается только — темнее стало или светлее. Позднее, вспоминая, люди дают тому, что ощущали, названия. — Это Боско, он хочет присоединиться к нам. Ему знакомы джунгли, он знает дороги. Знает места, о которых мы никогда и не слышали.
— Не подойдете ли вы поближе, Боско? Я близорук. — Боско шагнул вперед, чтобы подвергнуться придирчивому осмотру. Безжалостному осмотру. Вчерашний Ангус, вежливый, легко смущающийся мальчик, конечно, не просто исчез. Он растворился в Ангусе — командире. Не те времена, чтобы Ангус вчерашний продолжал жить, как он жил раньше. — Хорошо… Ладно. Пойдемте с нами. — Никто, похоже, не собирался оспаривать права Ангуса быть командиром. В критических ситуациях должен быть кто-то, готовый взять на себя право решать. Желательно — решить быстро и умно. Пусть это будет Ангус. Ангус, сказавший, что власть воняет, но тем не менее имеющий навыки власти.
— Меня посадили за то, что я спер молочного поросенка, мистер.
— Может быть, я попрошу вас научить меня, как это делается. И куда он делся?
— Его заграбастали легавые. — Боско заглянул в камеру № 1. Деметриос только собрался последовать его примеру, как Боско пробормотал сквозь зубы:
— Уберите отсюда ребенка.
На полу камеры № 1, распростершись, лежал голый мужчина — рот разинут, на ранах запекшаяся кровь. Грудь неподвижна. Деметриос знал его. И тогда Деметриос вышел из камеры и обнял Фрэнки за плечи.
— Пойдем поговорим с Гартом. — Проходя мимо Ангуса, он показал на камеру: — Хольман Шаун.
Гарт, оставшийся в комнате Путни, наблюдал за входной дверью. Глаза в прорезях маски сыпали голубыми искрами.