— Это лунный свет?
— Нет. Начинается день. Поет птица, она тихо говорит: моя любовь может спать.
— Это малиновка, — сказала Бабетта. Она говорила так же тихо, как Солайтер, из боязни разбудить Фрэнки. — Скоро, несмотря на туман, я смогу разглядеть дорогу обратно.
— Вы не можете пойти с нами? Нет, я знаю, что вы нужны мэм.
— Я должна быть с нею. Можно я ей скажу, что вы вернетесь обратно? О, разумеется, я так ей и скажу. Я имею в виду: будет ли в моих словах правда?
— Откуда я могу знать? Да и разве старики когда-нибудь возвращаются?
— Стыдно, Димми! — Бабетта затрясла его за плечи. — Стыдно впадать в такое уныние! Придите в себя, перестань те мучить себя дурацкими мыслями!
Ежась от утреннего холода, Деметриос сел.
— Да… Да. Нам нужно найти место, где не станут требовать лицензий на рассказывание историй.
При свете дня он оглядел древнее помещение. Когда-то, наверное, это был зал для приемов, где собирались мелкопоместные дворяне в париках и штанах до колен. Лестница, изгибом ведущая во тьму второго этажа, обвалилась, верхняя площадка рухнула. Вероятно, обрушили лестницу время и вода, стекавшая через дырявую крышу. Там, где лестница обрывалась, внизу громоздилась куча штукатурки и сгнившего дерева.
— Нам нужно найти место, где люди, стараясь улучшит], жизнь, не ухудшают ее.
Солайтер кончиками пальцев, не будя Фрэнки, с нежностью гладила его кудри. Он шевельнулся, задвигал бедрами по одеялу. И снова затих. Приоткрытый рот — как поэма Эроса.
— Солайтер должна сказать… Солайтер беременна.
— О…
— От Деметриоса, — сказала она, улыбаясь ему. Свет дня делался все сильнее. — Она хотела этого. Она знает свой календарь. — Из тени смеющейся зазвенела лютня. — Уже месяц, как она и Профессор забавляются только игрой. Пайсан говорил, что ему хотелось этого. Семя — Деметриоса.
Элизабет из Хартфорда, ее бесполезные мучения, ужас рождения и двойной смерти… Но даже тогда были хоть какие-то шансы, на их стороне был закон больших чисел: наследственность Элизабет давала определенную вероятность, что ей удастся преодолеть наложенное двадцатым веком проклятие.
Но разве не считается, что большинство родов проходят нормально: три из пяти… Когда вообще случаются роды… а в противном случае как бы удалось спастись человечеству от полного вымирания?
— Солайтер… Моя любимая Солайтер… Два месяца? Три?
— Почти три, — гордо сказала Солайтер.
— Мы уйдем из Катскиля, найдем безопасное место, где сможем обождать, когда придет твое время. — Безопасное место — где оно? — Бабетта, дорогая, порвите с авраамитами. В Городском управлении меня спрашивали об авраамитах, работающих у мэм Эстеллы. Я, конечно, ничего не сказал. Фрэн следовало бы бежать из города.
— Предоставьте это мне. Не беспокойтесь. — И добавила странное выражение, сохранившееся от Старого времени — его еще использовали, когда хотели возразить: — А вы — занимайтесь своими делами, Димми.
Вошел Ангус. Гарт, стоявший на коленях возле Фрэнки и Солайтер, поднялся.
— У нас все в порядке? — спросил Ангус. Гарт походил на сказочного принца, глаза его спали. Ангус неожиданно взъерошил волосы Фрэнки. Спросил — подчеркнуто внимательно — у Деметриоса: — Отправляемся в путь?
Солайтер разожгла в очаге огонь. Бабетта поджарила хлеб и грудинку. Кроме того, Бабетта прихватила с собой то, без чего нельзя отправляться в путешествие: крупу и сухие фрукты, копченое мясо, сухари, фляжку вина. У Ангуса с собой были деньги. Гарт, Боско и Фрэнки заявили, что будут охотиться и ловить рыбу. Глядя уходящим вслед, Бабетта даже всплакнула немного. Они уходили в утренний туман, который и сбивал их с пути, и служил прикрытием. Шли дорогой, которая могла увести их в любом направлении, а может быть, дорога вела в никуда. Бабетта смотрела им вслед — остроглазым, зорким Гарту и Фрэнки, старому, странно изменившемуся теперь приятелю Деметриосу, прекрасной девочке Солайтер, загорелому Ангусу, массивному с мягкой походкой чужаку Боско. Солайтер опиралась на дубовую палку, как-то по-смешному похожую на посох Деметриоса. (Она, потерявшая, быть может, больше всех, — казалось, она была счастлива, что уходит). А сколько лет на самом деле Солайтер, Бабетта не знала. Серый пес Ангуса казался частью его самого. А Боско — Бабетта решила, что он человек непростой: его настороженное лицо ничего не поведало ей о его внутренней жизни. Глядя им вслед, Бабетта шмыгнула носом, вытерла последнюю слезу тыльной стороной ладони и безутешно побрела обратно — занять свое привычное место в этом мире.