Когда убили Симона Бриджмена, я думала, что это почти как убить самого мистера Флура. Он был вне себя от горя. Он мог смеяться над некоторыми идеями Симона Бриджмена и критиковать их, но никто для него не был лучше его, они были друзьями, и я верю, что он действительно считал Симона Бриджмена богом, я никогда не замечала, чтобы он думал о ком-нибудь еще так же, как он думал о Симоне Бриджмене. Две недели он только пил. А потом он стал таким, как будто из него вынули душу, он стал внутри вялый и слабый. Он говорил, что цена всему миру — меньше, чем стоимость кучи дерьма… говорил это, разумеется, не на людях, он всегда был вежливым. Ну, со временем он как-то выправился, но никогда уже не стал вновь таким, каким он был при жизни Бриджмена.
Иногда у него появлялось желание поговорить со мной о клиентах, которых я обслуживала. Он смеялся, что у него появлялось даже что-то вроде румянца — не из-за самого по себе этого дела, а из-за того, как я об этом рассказывала. Я не возражала.
Так продолжалось несколько лет. Мистер Флур вел дела хорошо. Посетителей у нас было много… Удивительно, как часто людям ничего не надо — только поговорить, и может быть, им иногда нужно еще кое-что, чего они не могут сделать со своими женами и так далее, а если б могли, то и этого им, вероятно, было бы не нужно. Уходя от нас, они чувствовали себя лучше, во всяком случае — спокойнее. Мистер Флур говорил, что с идеалистической точки зрения мы предприятие общественного пользования, действительно, наш дом служил общественным интересам.
В 11 году Набер поразила оспа. Мне кажется, что кто-то занес ее к нам извне. Мистер Флур говорил, что все плохое приходит извне, а внутри всегда безгрешно, как на необитаемом острове, не знаю, что он этим хотел сказать. Две наши девушки умерли, а мальчик, которого мистер Флур особенно любил, хоть и выздоровел, но после болезни у него лицо оказалось изрытым, как сыр, он не смог больше оставаться у нас и ушел, наверное, он вообще ушел из Набера, потому что мистер Флур измучился, пытаясь разыскать его, но так и не нашел.
Во время оспы он также много помогал больным, и я считаю, что в Старое время он был врачом, и очень хорошим врачом. Но сам он никогда не говорил этого. И когда с кем-нибудь знакомился, то вытягивался во все свои пять футов и два дюйма роста и говорил: «Я — мистер Флур». И слово «мистер» произносил так, что в нем будто звенел лед.
Когда оспа закончилась, можно было заметить, как тяжело на его душу давит память о Старом времени. Ну и о мальчике Шауне, том, который ушел от нас. Мистер Флур не хотел больше говорить со мной о клиентах, но он расспрашивал меня о Райфорде, о Сэме, Стиве и Леде. А иногда спрашивал о Маркусе. Он сидел рядом со мной, пока я рассказывала, и гладил меня, если я начинала плакать. Потом однажды ночью мистер Флур сказал мне, что он написал завещание, по которому дом и лицензия перейдут ко мне, если с ним что-нибудь случится. Все, что мне нужно будет сделать, это сходить в Городское управление, все нужные записи уже сделаны, не будет никаких затруднений, и еще он сказал, что ему было бы очень приятно, если бы маленькую комнату, где он спал, я сохранила бы такой, какой она была при нем, и чтобы в ней остались картины, нарисованные Шауном, и чтобы я никогда не использовала ее для приема посетителей. Разумеется, я сказала, что все это сделаю, и так это навсегда при мне и осталось, только я иногда захожу в эту комнату, просто чтобы посидеть и отдохнуть, только картин там осталось лишь две, они странные, я знаю, что у Шауна были еще другие картины, но сейчас их там нет. Да, на одной картине Святая Дева, только дитя у нее — тряпичная кукла. А на другой картине нарисована большая породистая лошадь, и лошадь как бы взбирается на радугу. Лошадь вся желтая и фиолетовая, и невозможно понять, как лошадь может выглядеть подобно этой. Однажды я показала Деметриосу эту комнату, и он сказал: «Боже всемогущий, что стало с этим мальчиком?» Все, что я могла сказать ему, так это то, что он ушел и мы так и не смогли отыскать его.
Так вот, мистер Флур сказал насчет завещания, и еще он сказал, что у меня хорошая голова, и что я не должна больше плакать о Маркусе, потому что этот плач делает меня не такой хорошей, и что все пройдет, как зажил шрам на моей ноге… ну, шрам остался, но мистер Флур считал, что он хорошо зажил. Он умер, лежа в кровати. И он перед этим (это я точно знаю) совсем не пил. Мы вошли к нему утром и увидели, что он мертвый, он выглядел совершенно как умерший естественной смертью, а потом заметили, что между ребер у него торчит его нож.