Он не был старым, не был больным или еще что-нибудь. Я не понимаю, как человек может сделать такое — не важно, как бы плохо ему ни было… и верю, что это выходит как бы не нарочно, наверное, не нарочно, разве людям не интересно всегда узнать: что произойдет дальше?
Весь день лесная дорога вела Друзей к югу и к юго-западу. Вокруг стояла удивительная, непривычная ушам Деметриоса тишина. В Набере, даже в ночной тиши, всегда можно было, по крайней мере, расслышать поскрипывание деревянных стен и балок домов, мышиное шуршание, иногда — звук падения прогоревшего куска угля сквозь решетку камина, мяуканье кошек и лай собак, чей-то шепот, шаги. Днем улицы были беспрерывно заполнены звуками — визжали тележные колеса, стучали копыта, кричали ослы и вопили уличные разносчики. А здесь не было даже ветра. За весь день туман так и не рассеялся, он просто поредел, и с неба лился водянистый свет, позволяя хоть как-то видеть дорогу. В полдень остановились. Друзья скорее ощущали, чем видели, что солнце в зените. Деметриос спросил Боско, всегда ли джунгли заполнены такой тишиной. «Мне стыдно за мое невежество, — сказал Деметриос, — но в Старое время джунглей не было — разве что очень далеко от известных мне мест. А потом я все время жил в этой теплице — в Наборе. Вокруг все зарастало джунглями, а я знаю о них лишь понаслышке».
— Всюду, где пролегает дорога, даже такая заброшенная, как эта, — сказал Боско, — там еще не настоящие джунгли. Подлинные джунгли — это когда с трудом пробираешься от дерева к дереву и стараешься запомнить, как будешь возвращаться назад. Вот через такие джунгли, если хочешь срезать дорогу, приходится пробираться на западе Моха, вблизи Онтарио. Мне самому непонятна эта дорога. Никогда не видел, чтобы лесная дорога шла так далеко — и ни одного населенного пункта. И не встречал, как вы сказали, такой тишины. Мы должны бы слышать зверей, а не только птиц, как все это время. Наверное, причиной этому туман. Сырость. Понимаете, звери чувствуют запах нашего пота и прячутся. Все живое боится человека… разве не странно?
— Чудные оленьи следы, — сказал Фрэнки.
Боско глянул на его брата. Во взгляде его было терпение.
— Это не оленьи следы, Фрэнки. Их оставил кабан. И большой — секач.
Солайтер обессилено сидела между Профессором и Ангусом. Услышав, что сказал Боско, она задрожала. Весь день она шла пешком, и первоначальный энтузиазм — с момента встречи с Деметриосом — растворился в усталости. Боско заметил ее тревогу.
— Не бойтесь, — сказал он. — Кабан не нападает, если только не подумает, что на него охотятся. Или если человек не ломится в то место, которое он считает своим. Кроме того, след оставлен еще вчера.
Ангус, глядя на Солайтер, кивнул:
— Факела след не заинтересовал. Будь запах свежий, он бы рвался в погоню. Хотя и словил себе на завтрак утром кролика.
— Убил такое маленькое существо. — И все же рука Со лайтер с любовью гладила свирепую морду Факела.
— Он должен убивать, чтобы жить, — сказал Ангус. Ему было чуточку не по себе: реальный мир плохо соотносился с натурой этой женщины.
— Солайтер знает это, — сказала она. — Люди тоже. Мясо — это хорошо. Все жестокие. Звери. — И услышав ее тихий, захлебывающийся смех, Деметриос ощутил страх. Сейчас она, не владея собой, разрыдается. Будет почти беззвучно плакать. А руки будут лежать на коленях ладонями вверх — будто ждет милостыни — и никто не знает, что же это за милостыня. И как ее дать.
Профессор тоже услышал этот смех. И прежде, чем полился поток слез, он обнял ее тихонько — так обнимают попавшего в беду ребенка. Ангус в недоумении уставился на Деметриоса. Но пока Солайтер охвачена горем, нельзя ничего говорить, а если отойти с Ангусом в сторону для объяснений (это пройдет, и надо принимать Солайтер такой, какая она есть), она все будет смотреть им вслед, а потом может последовать взрыв ярости. Поскольку она умеет впадать в ярость, хотя никому и никогда эти взрывы не приносили вреда — разве что настроение испортится. А став свидетелем этого, будет ли Ангус по-прежнему ей поклоняться?
Гарт и Боско в замешательстве косились в сторону. Но Фрэнки, после первого мига тревоги и непонимания, быстро сунул руку в притороченный у бедра мешок. И вытащил оттуда деревяшку («Яблоневое дерево», — подумал Деметриос), а на ней — восхитительная резьба. Лежащий олененок, свернувшийся, словно спящий котенок, но глаза — открыты. Вещица была не больше японской нэцкэ с изображением смеющейся старухи, которое когда-то, давным-давно, лежало в числе прочих чудес на письменном столе доктора Исаака Фримена. Фрэнки вложил олененка в ладонь Солайтер.