Дом был окутан туманом. И над водой простирался туман. Казалось, он — бесконечен. И пока Друзья не подошли к самому дому, они вряд ли понимали, что поток — совсем рядом. А потом, усиленный высоким берегом, размеренный грохот окружил их со всех сторон. Как и предыдущие дни, туман, казалось, вот-вот поредеет. Но этого так и не происходило. А если и случалось такое, то напоминало мучительное поднятие занавеса, который по какой-то непонятной и глупой причине каждый раз самовольно опускается вниз…
Если вы когда-либо участвовали в любительских спектаклях (они не претерпели заметного улучшения со времен, когда их породил флирт первобытных обитателей швейцарских озер), то обратили внимание, какая путаница неизменно происходит с этим проклятым занавесом. Он застревает, он опускается слишком рано — прямо на шею тенора, он ведет себя, как угодно, только не так, как надо… Если вообще имеется занавес. Некоторые пытаются обойтись без него, контрабандой помещая исполнителей за специально установленной для этого перегородкой. А потом какой-нибудь толстяк со звоном роняет свое копье, и когда нагибается, то задом сбивает перегородку, и начинается такое, о чем очень хотелось бы вам рассказать… У обитателей швейцарских озер всегда был занавес… Узнав обо всем этом, вы, может быть, проникнетесь некоторой симпатией к автору, чья обязанность — покончить с туманом и тому подобными материями в этой главе. (У меня даже не было времени на мэм Эстеллу.) Вы полагаете, дорогие мои, что намного проще и безопаснее было бы, будь эта книга милым остросюжетным романом с быстрым развитием действия. Вы наверняка собирались потратить свое время на чтение именно такого романа… Какая жалость…
Дом перевозчика был старый, серый. Трава возле него была вытоптана (хотя никого более возле него сейчас не было.) Кое-где стены поросли зелеными водорослями. Свернутый парус парома был мокрым от сконденсировавшегося тумана. В обращенном к берегу окне была видна ярко горящая лампа. И виден был хозяин: завтракал, макая кусок хлеба в яичную болтушку, вытирая седые усы. Его имя было написано на доске, прибитой над дверью:
Дэлаверская переправа
(Вашингтон спит здеся)
Р. С. Ной
Переезд стоить 10 центов
Мистер Ной распахнул дверь прежде, чем Друзья успели войти. Это был седой титан, массивней Боско и выше Деметриоса. Вид у Факела сделался такой раболепный, какого Деметриосу еще не приходилось видеть. Смелость, правда, быстро вернулась к псу, но он так и не сделал никаких попыток подружиться с мистером Ноем (хотя мистер Ной уже улыбался — на свой особый, мрачный манер.)
— Так что вам угодно? — Это был просто огромный, громогласный, грубой внешности старик в серой набедренной повязке. Усы — вымазаны в яйце.
— Мы направляемся на запад, — сказал Ангус. — На какое время назначена ближайшая переправа?
— На любое: когда вам угодно. Я не придерживаюсь расписания, будь оно проклято. По какой причине, милые вы мои, вы решили отправиться на запад?
— Я оттуда родом, — сказал Деметриос.
— Это не причина. Сейчас там за Пенном, кроме джунглей, ничего нет.
— Нам не по нраву то место, откуда мы идем. Кстати, мистер, не приходилось ли вам слышать что-нибудь о группе, называемой Бродягами Гаммо?
— Нет.
— Мы отдельно от них, — сказала женщина с птичьей клеткой. — Эй, подержи ее, пока я выну деньги. — Но ей пришлось дернуть мужа за рукав, чтобы привлечь его внимание. — Я сказала, подержи клетку, пока я выну деньги.
— Не нужно так торопиться, мадама, — сказал мистер Мой. — Мы никуда не двинемся, пока я не схожу в уборную и не вернусь обратно.
— Отвратительный тип!
Но это было сказано женщиной шепотом и после того, как за мистером Ноем закрылась дверь.
— Он долго не практиковался в вежливости, это верно, — сказал Боско. — Все, что я сделал, это вежливо задал ему вопрос.
Солайтер явно была очень напугана, но при прикосновении руки Ангуса, обнявшей ее, обмякла — глядела на него с доверием.
— Знаете, я не уверен, что мог бы поладить с этим парнем, — сказал Боско.
Фрэнки засмеялся.
— И не пытайся, человече», — сказал Деметриос. Фрэнки перестал смеяться и подошел к Гарту, который в эти секунды был самым спокойным из Друзей.
Мистер Ной вернулся и зашагал к пристани. Там он встал, преградив проход к его жалкой лодке, и протянул раскрытую ладонь. Женщина пошла первой. При этом она успела ожечь взглядом Ангуса, хотя тот уже отступил от нее в сторону. Женщина положила десятицентовую монету в ладонь мистера Ноя.