— Действительно?! Поразительно!
Кити в замешательстве взглянула на отца. После её взгляд вернулся к Щербатскому с немым вопросом.
— Милая Кити, просто меня ввели в заблуждение. — Это пояснение Щербатский послал другу. Князь, не обращая своего внимания на Щербатского, обратился к Мари:
— Графиня, вы действительно правы. Манеры моей дочери оставляют желать лучшего… Моя любовь и вседозволенность по отношению к дочери могут погубить всё дело. Раз уж этой темы не избежать, вы — компаньонка моей дочери, детали обсудим позже. И прошу более не возвращаться к этой теме за ужином.
Мари хотела было ответить, но лакей внёс шикарного фазана, украшенного фруктами и ломтиками картофеля, с торжественной улыбкой молодой человек поставил блюдо посредине стола.
Князь в тот же момент поднялся и, поклонившись дамам, проходя мимо друга, хлопнул его по плечу.
— Щербатский, займись фазаном. Уверен, нянька Кити тебя удивит.
Сказав это князь, покинул обеденный зал.
Кити виновато вздохнула и опустила свои тоненькие плечики. Это свидетельствовало о полном унынии.
Щербатский, извинившись перед дамами, поднялся из-за стола и, подойдя к Кити, обхватил её за плечи. Чуть нагнувшись над ней, Щербатский произнёс:
— Кити, ты само очарование. Не расстраивайся, дитя моё.
После этих слов Щербатский выпрямился, коротко кивнул графине и удалился вслед за князем.
Кити подняла свои глаза на Мари и тихо произнесла
— Графиня, вы мне поможете?
Мари удивленно вскинула одну бровь.
— А что же произошло? Ты была прекрасна, и ничего катастрофического не случилось.
При этом Мари продолжила свой ужин.
— Ешь, моя дорогая. У твоей няньки действительно талант... тоже мне «военная секретность», — фыркнула Мари и, улыбнувшись, подмигнула Кити.
***
Князь практически влетел в свой кабинет и с грохотом захлопнул входную дверь. Он пребывал в крайнем раздражении и не понимал, что же его так довело. Влад подошёл к своему бару и плеснул себе в стакан добрую порцию коньяку. И только Влад одним глотком успел опустошить содержимое стакана, в его кабинет постучали.
Влад сделал вдох носом и хриплым голосом от горячительного напитка прорычал:
— Да, входи.
В кабинете появился Щербатский. Он молча прошёл к окну и достал из нагрудного кармана сигару.
— Не возражаешь, если я?..
— Я возражаю.
Щербатский расслабленной походкой, как в своих апартаментах, прошёл к камину и достал лучину, от которой неспешно стал раскуривать сигару.
— Вчера был... в театре, — выдохнув первый клуб дыма, произнёс он.
Князь сел в своё кресло за стол и молча стал наблюдать за раздражавшим его другом.
— Я был не в театре, я был за кулисами, — продолжал Щербатский. — Видел Лили Керн…
Щербатский уселся напротив князя и закинул ногу на ногу.
Князь, поняв, к чему клонит Щербатский, улыбнулся.
— И что же?
— Скажу тебе так, Лили прекрасна! Нет зрелища чудесней, чем разъярённая красотка: щеки пылают, зрачки лихорадочно блестят, а на губах немой вопрос... И гневный взгляд, почему-то в мою сторону. Ты давно не был у неё.
Последнее Щербатский произнёс утвердительно и хлопнул ладонью по столу. Это прозвучало как вердикт.
Князь какое-то время смотрел на друга, потом вздохнул и отвернулся к окну. Он был согласен с Щербатским. Он, Влад, давно не видел Лили, может, этим объясняется его постоянная раздражительность.
— Мне скучно, Бес… — произнёс князь, только чтобы уйти от этого разговора.
— О, что же делать, Фауст? — тут же подхватил Щербатский. — Развеселишься, когда Лили начнёт убивать твоих друзей.
— Она пыталась тебя убить?!
— Да. Взглядом. Сейчас будет дружеский совет: женщины не любят, когда с ними так. А такие женщины, как Лили…. Ну, ты же понимаешь...
— Абсолютно нет, — ещё раз тяжело выдохнул князь.
— Завтра «Соловей» в Имперском... — сообщил Щербатский.
— Удачи.
— Обожаю тебя такого, — Щербатский вновь развеселился. — Мне не хватает в моей жизни уныния. Вероятно, поэтому я — твой друг...
— Я спас твою задницу, когда от неё в миллиметре был турецкий штык. Вот именно поэтому я — твой друг…
— И то верно. Ну, спешу откланяться.
Щербатский поднялся и прямым попаданием швырнул остаток сигары в камин.
— До встречи, мой печальный демон... — И, обернувшись у самой двери, вдруг произнёс со всей серьёзностью: