Пасторальная картинка здесь была другой, нежели в угодьях Зотова. Там, несмотря на сочный деревенский колорит, выглядело всё ухоженным и опрятным. Хотя бы дорога была пригодной для любого транспорта.
Тут меня встретил истошный крик петуха и посеревшее дерево ограждения.
Граф Ерохин либо абсолютно не разбирался в особенностях загородной жизни, либо не имел средств, чтобы её поддерживать в приличном состоянии. Хотя сам дом выделялся свежей краской и чистыми стёклами множества окон.
Натуральный терем — так бы я описал архитектурный стиль графского имения.
Наличники, гребешки на крыше, да даже резные флюгеры. Всё это в обилии присутствовало в украшениях и, надо признать, создавало более приятное впечатление, чем окружающее запустение.
На широком крыльце спал огромный кот, устроившись на ступеньке.
Откуда-то доносился аромат мёда. Вероятно, неподалёку была пасека.
Под окнами росла герань, чуть подвядшая от яркого солнца. Рядом с ней валялись осколки горшков и сломанная прялка.
Оценив всё это быстрым взглядом, я постучался. Ответа ждал долго, прежде чем повторить, но уже громче. В итоге отреагировал лишь кот — проснулся, изящно потянулся и важно удалился, помахивая хвостом.
Снова истошно проорал петух.
— Ваше сиятельство! — не очень уверенно, но весьма громогласно выдал я, прислушиваясь к дому.
Дверь распахнулась внезапно. На пороге стояла румяная и пухлощекая девица — ну просто символ здоровой деревенской жизни.
— Ба-а-а-арин! — завопила она, мгновенно уделав петуха по высоте диапазона. — Го-о-о-ости!
После чего ушла куда-то, оставив меня перед выбором, что делать дальше. Я переступил порог, оказавшись в прохладных сенях. Здесь, рядом с антикварным буфетом, наполненным хрусталём, валялись высокие сапоги и коса с засохшей травой.
— Кто пожаловал? — раздался глубокий баритон и ко мне вышел хозяин.
Объёмный и местами необъятный, граф Ерохин был облачен в халат, видавший лучшие времена. На босых ногах его были тапки с изогнутыми концами, отчего-то именно они поразили меня больше всего. Не тощая бородка, напоминающая козью. И не два увесистых перстня на руках, выделяющихся даже больше буфета. А тапки, искусно вышитые шелком.
Из-за его спины выглядывала тётушка. Авдотья Павловна сразу же показала своё отношение к происходящему. Залилась гневной краской и закричала:
— Убивают!
Глава 11
Исторгнув из себя это преждевременное и пока ещё необоснованное обвинение, графиня картинно рухнула без чувств. Правда, перед этим бросила меткий взгляд на лавку, куда и упала.
Граф Ерохин, к его чести, внимания этому событию уделил не больше, чем воплям петхуа, которого прибить хотелось уже мне.
Присмотрелся к моему наряду и хмыкнул:
— С кем имею честь?
Я отчего-то сразу понял, мы найдём общий язык. Вот как-то расположил он к себе, моментально. Несмотря на вопиющие тапки.
— Граф Александр Лукич Вознесенский, — улыбнулся я, исполнив положенный этикетом поклон.
— А-а-а, — понимающе протянул мужчина. — Что же, весьма рад. Весьма. Алексей Ерофеевич, к вашим услугам. Чаю аль кофею?
То, как он невозмутимо проигнорировал бездыханную графиню окончательно меня покорило.
— С удовольствием, — я не стал конкретизировать, что из предложенного предпочитаю.
Это удовлетворило хозяина и он широким жестом пригласил меня на улицу.
— Погода загляденье, поэтому предлагаю разместиться на воздухе. Танька! — внезапно рявкнул он, оборачиваясь. — Тащи самовар на веранду, шельма!
Веранда, пристроенная позади дома, была открытой и большой. Вокруг резных столбов вился виноград, на столе благоухал букет полевых цветов, который с удовольствием опыляли пчёлы. На одном из стульев спал тот же кот. Животное с подозрениме взглянуло на нас и продолжило дремать.
Танька, то есть та самая румяная девица, которая меня встретила, хозяйничала неспешно. Нарочито громко громыхала посудой и надолго исчезала в доме, уходя за очередным угощением.
— Ленивая до невозможности, — пожаловался мне Ерохин, когда девица в который раз пропала. — Но прогнать не могу, другу обещал позаботиться о непутевой дочери. Знает же, шельма, что не могу. Вот и пользуется добротой моей…
Сетовал граф без злобы, скорее смиренно. Просто пытался извиниться таким образом за затянувшееся начало чаепития.
Когда наконец все формальности были соблюдены и я отпил из довольно изящной фарфоровой чашки, хозяин сам завел разговор.
— Как я понимаю, Александр Лукич, вы приехали не для того, чтобы забрать свою родственницу? — с затаённой надеждой спросил он.
Я помотал головой и граф протяжно вздохнул.
— Услышал, что Авдотья Павловна у вас гостит, вот решил навестить. Если не секрет, вы с тётушкой друзья?
Категорически не мог понять, какие отношения их могут связывать. Судя по реакции и словам, Ерохин не был рад её присутствию.
— Танька! — крикнул граф после ещё одного вздоха. — Калгановку неси!
В этот раз помощница явилась почти сразу, поставив на стол бутыль и две хрустальные стопки, явно из холода, так как они моментально запотели. Девица, хищно улыбнувшись мне, перекинула толстую косу за спину и удалилась, отчаянно покачивая широкими бедрами. Я машинально завороженно проводил её взглядом.
— Ни стыда, ни совести, — вопреки словам весьма одобрительно сказал Ерохин и взялся за тару, вопросительно посмотрев на меня.
Я помотал головой, но хозяин ничуть не расстроился. Налил себе до краёв, залпом выпил, откашлялся и закусил моченым яблоком. Задумчиво уставился на опустевшую стопку, на дне которой уже успела устроиться оса и ползала там.
Ерохин сдул крылатую нахлебницу, выпил ещё и принялся мне исповедоваться.
Графиня Вознесенская нагрянула в имение неожиданно. И в этом случае принял он гостью из-за старого друга. Того же самого, что оставил нерадивую Таньку, или другого, я не понял. Да и неважно было.
Вроде как друг тот был дальней родней Авдотьи Павловны, по какой-то линии, разобраться в которой уже было невозможно. Отчего-то любил он графиню нежно и перед смертью распорядился оставить той скромное состояние и впридачу старые знакомства.
Вознесенская, приехав, с порога заявила о старом долге. И уверенно устроилась в доме. Сообщила, что ей нужно решить какие-то дела в столице. Но дела всё никак не решались.
При этом про меня наговорила она жути. Что племянник, мол, чудной и больной. Страшно ей было при мне, поэтому и вынуждена искать пристанище.
При том, что я сам наговорил тётушке знатной чуши, не заметил хоть какого-либо страха с её стороны. А вот неуёмного любопытства через край.
Захмелевший Ерохин признался, что ни в одно слово не поверил, особо в выражениях не стесняясь и прямо говоря, что думает.
— Дура ведь, прости Господи. Думает, что уловки все эти нехитрые работают. А мне просто воспитание не позволяет высказаться… И вот что, граф, женщин обижать нельзя, но так хочется уже! Достала она меня, честью клянусь. Может, вам…
Он оценивающе взглянул на мою одежду и не стал продолжать. По виду имения было ясно — столько денег у него нет, чтобы предлагать мне в качестве откупа.
— Каюсь, сам я человек тоже не из самых хороших… Всякое в жизни было. Уехал же, чтобы покончить с былым. Ну и жить как-то по совести, сколько уж отведено. Всё прогулял, только земля эта и осталась. Думал тут покой найду. Но нет! Наказание всё равно меня настигло.
Мне его искренне жаль стало. Что бы он не натворил, но сейчас был искренним. И, похоже, тётушку воспринимал как заслуженную кару за прошлые грехи. Хоть и сил больше не было её терпеть.
— К Аврамовой в салон, к тому же, постоянно шляется. Неприлично же, тьфу! Ладно у молодых в голове ветер, о репутации не думают. Но она-то куда? — возмущался граф поведению Авдотьи Павловны, заметно ускорившись в поглощении настойки.