Мы набираем теплую ванну для собаки и опускаем ее туда. Внезапно она становится совершенно другим животным. Тонущая крыса превращается в маленького золотого ретривера, бултыхающегося в воде и играющего с бутылкой шампуня, который свалился в ванну. Бедняга совсем тощая, потерявшая мать или брошенная ею. На ней не было ошейника, когда мы ее нашли. Работникам приюта придется выяснить, чипирована ли она.
После того, мы дочиста вымыли собаку и вытерли ее насухо, я ставлю на кухне ей миску с водой и кормлю нарезанным сэндвичем с индейкой. Не идеально, но это все, что у нас сейчас есть. Пока щенок принюхивается к еде, я оставляю дверь открытой и выхожу на задний двор. Стало холоднее, и с океана дует бриз. На горизонте мерцают крошечные огоньки лодки, пока та движется.
– Знаешь… – Мак подходит ко мне и становится рядом.
На самом деле я понял, что она подходит еще до того, как она это сделала – каждый мой нерв направлен в ее сторону. Эта девчонка едва глянет на меня, и я уже наполовину возбужден. Очень бесит.
– Я не должна здесь находиться, – заканчивает она предложение.
– И почему же?
– Думаю, ты знаешь почему, – вкрадчиво произносит она.
Маккензи испытывает меня, так же как и себя саму.
– Ты не похожа на девушку, которая станет делать то, что ей не нравится.
Я поворачиваюсь, чтобы встретиться с ней взглядом. По моим наблюдениям, Мак упряма. Не из тех, кем можно запросто управлять. Я не питаю иллюзий насчет того, почему она оказалась здесь. Уж явно не из-за того, что я чертовски умный.
– Ты удивишься. – Ее голос пронизан печалью.
– Расскажи мне.
Она оценивает меня, но все еще сомневается – будто гадая, насколько искренна моя заинтересованность.
Я поднимаю брови.
– Мы друзья, ведь так?
– Мне бы хотелось так думать, – с опаской отвечает она.
– Тогда поговори со мной. Позволь мне узнать тебя.
Маккензи продолжает изучать меня. Боже. Когда она на меня так пристально смотрит, я чувствую, словно меня разбирают по кусочкам в попытке выяснить, каков же я на самом деле. Никогда не ощущал себя настолько открытым перед другим человеком. И по какой-то причине это не тревожит меня так, как должно бы.
– Я думала, правда в том, чтобы быть самодостаточной, – наконец признается она. – А сейчас понимаю, что это не совсем так. Знаю, наверное, это звучит глупо, особенно когда это говорю я, но такое ощущение, что я в ловушке. Ловушке ожиданий и обещаний. Стараюсь сделать счастливыми всех остальных. Хотелось бы мне побыть эгоисткой хоть иногда. Делать, что хочу, когда хочу и как хочу.
– Так что же тебя останавливает?
– Все не так просто.
– Конечно, просто. – Богатые люди всегда говорят, что деньги – непосильное бремя. Но это только потому, что они не умеют ими пользоваться. Богачи настолько вязнут в своем дерьме, что забывают: им вовсе не нужны тупые дружки и идиотские загородные клубы. – Забудь обо всем. Кто-то делает тебя несчастной? Кто-то сдерживает тебя? Наплюй на них и живи дальше.
Ее зубы впиваются в нижнюю губу.
– Я не могу.
– Значит, ты не так уж сильно этого хочешь.
– Это нечестно.
– Конечно, нет. А что вообще честно? Люди вечно жалуются на свою жизнь и даже не пытаются ее изменить. В определенный момент нужно просто набраться смелости или же заткнуться.
Из Маккензи вырывается смешок.
– Ты советуешь мне заткнуться?
– Нет, я говорю, что в жизни есть множество не зависящих от нас обстоятельств, которые доставляют нам немало трудностей. Поэтому меньшее, что мы можем сделать, это изменить свой путь.
– Ну, а ты? – Она поворачивается ко мне и спрашивает: – Что бы ты хотел сделать прямо сейчас, но не можешь?
– Поцеловать тебя.
Маккензи прищуривается.
Я должен сожалеть о своих словах, но нет. Что вообще мешает мне поцеловать ее? Сказать, что я этого хочу? Все равно это скоро произойдет. Я определенно зацепил ее. Если я не исполню свой план сейчас, то зачем тратить время впустую?
Поэтому я наблюдаю за ней, пытаясь разглядеть хоть какую-то реакцию за ее маской холодного безразличия. Эта девчонка неумолима. Однако всего на долю секунды я ловлю вспышку страсти в ее взгляде. Будто она обдумывает это, представляет. Я словно разыгрываю карточную партию: одно действие, подобно цепной реакции, влечет за собой другое.
Она облизывает губы.
Я наклоняюсь ближе. Совсем немного. Искушаю себя. Необходимость прикоснуться к ней почти невыносима.
– Но тогда нашей прекрасной дружбе придет конец, – неожиданно выпаливаю я, уже полностью теряя контроль над своим гребаным ртом. – Поэтому я буду вести себя хорошо. У тебя по-прежнему есть выбор.