И ничего плохого в подобных взглядах нет, ведь когда-нибудь мы все влюбляемся на не шутку… но что-то внутри меня шепчет и шепчет, не умолкая: она не доведет его до добра. Искра, которую я иногда видел в ее темных глазах, наводила на мысль о безумии. Нет, я не говорю о сумасшедших, не ведающих, что они творят. Эта женщина знала, что делает. Самая опасная порода безумцев.
Первые месяцы все шло замечательно. Организм Л. оказался сильнее моего, и период отвыкания от человеческой крови не был мучительным. Она выглядела здоровой счастливой. Однажды мы вернулись к теме детей. И даже скептицизм Альберта сошел на «нет». Он подолгу расспрашивал Л. о ее ощущениях, а потом запирался в своем кабинете и записывал ответы, совершенствуя придуманный им во время Второй мировой шифр. С трудом понимаю, от кого он это прячет — да Альберт и сам, наверное, не понимает — но если ему хочется поиграть в разведчика, кто я, чтобы запрещать.
Чудесное время. Мне казалось, что его нездоровая страсть к Д. поутихла. Он стал чаще бывать у нас за чаем, несколько раз мы в сопровождении Л. выбирались на конные прогулки. Ранняя осень в этих местах прекрасна, даже загородная местность с ее болотами выглядит сказочным пейзажем. Наши с Л. чувства стали еще глубже и нежнее, а наша с Альбертом дружба из туманной дымки, которую мог развеять легкий ветерок, вновь превратилась в крепкий доверительный союз. Несмотря на календарные даты, мы все переживали весну. И так увлеклись, что не заметили приближающейся катастрофы.
Л. начала слабеть на глазах. Не вставала с кровати, отказывалась от еды, не могла пить кровь — ни созданную мной, ни человеческую. Я пытался дать ей своей крови, но и это не помогло. Боюсь даже представить, какими мучительными были для нее эти три недели, хотя она не говорила о боли. На четвертой неделе она провалилась в тяжелый сон, из которого так и не выбралась.
Альберт был шокирован не меньше меня. Ни один из нас не представлял, что могло случиться. Будь Л. человеком, мы сделали бы посмертное вскрытие (вряд ли у меня хватило бы мужества в нем участвовать), но тела обращенных превращаются в серебристую пыль после того, как они сделают последний вздох.
Серебристая пыль. Это все, что осталось от женщины, которую я любил. И в моих волосах тоже серебро. До недавних событий я был уверен в том, что вампиры не седеют, но я смотрю на себя в зеркало и никак не могу привыкнуть к тому, что знакомых темных прядей больше нет. Мою голову будто засыпало снегом. Странно смотрится при учете того, что Великая Тьма при обращении оставила мне молодое лицо.
Альберт предложил забыть про работу на месяц и съездить в Европу. Отдохнуть, посмотреть на то, как меняется мир. Нельзя же сидеть здесь и прокручивать в голове одни и те же мысли, говорит он. Я отказался, а его в Европе ждали дела. Лучше бы я поехал с ним. Лучше бы я колесил по Европе целый год. Или даже несколько лет. Уж лучше бы я остался там навечно.
Д. осталась в Треверберге, хотя Альберт звал ее с собой. Она выказывала мне немного отстраненную поддержку, была вежлива и мила, но не выглядела скорбящей. С одной стороны, о чем ей скорбеть? Они с Л. не успели сблизиться. С другой стороны… я ожидал от нее более искреннего проявления чувств. Почему? Я так и не смог найти ответ на этот вопрос. Возможно, если бы нашел, то между мной и Д. ничего бы не произошло. А ведь все началось с обычной светской глупости. Мне показалось, что неделя одиноких ужинов — это чересчур, и я пригласил ее в гости. На Д. было одно из ее любимых платьев с открытыми плечами, тончайший алый шелк и розовое кружево. Альберту нравился этот наряд, он заказал его для своей дамы у американца, заплатив целое состояние.
Мы пили вино, сидя у камина, и вели пустую беседу. Кажется, я первым заговорил об Л. А, может, разговор перевела на эту тему Д. Я совсем не хотел вспоминать события того вечера, но внутри будто прорвало плотину. Я говорил, говорил и говорил, не замечая ничего вокруг и не слушая редких замечаний, которые Д. тактично вставляла между фразами. В какой-то момент она протянула руку и легко сжала мои пальцы. Мне вспомнился тот вечер в саду. Тогда я накинул ей на плечи свой пиджак, и мы говорили об Альберте. Л. пришла в самый нужный момент, и я ее молчаливо за это поблагодарил. Сейчас был тот самый нужный момент, но Л. больше не войдет в эти двери. Альберт был далеко, в пробудившейся после войны и готовящейся к новой эпохе Европе. А Д. была здесь, рядом. Ее пальцы были прохладными, а пожатие руки — дружеским, почти целомудренным, но искра, на долю секунды вспыхнувшая между нами тогда, в саду, появилась вновь. Если искры вовремя не гасить, они превращаются в пожар. А почва для пожара была самой подходящей.