— Вот! — Машка с довольным видом ткнула пальцем в потолок. — Делов-то! И вину с себя снимем, китаезы заткнутся и мерзавца уничтожим. Сплошная выгода.
— П-пожалуйста… — громко стуча зубами, Пинхасович упал на колени. — Я не знаю, как так получилось. Я готов жениться на ней! Пожалуйста, не расстреливайте! Я искуплю…
— Заткнись, тварь политическая! — зло рявкнул Блюхер и шарахнул ладонью по столу.
— Давайте не будем спешить… — опять вздохнул Бородин. — А вы, Василий Константинович, выбирайте выражение, пожалуйста.
— Что? Выражения? Распустил своих, понимаешь!
— Что? Кто распустил?
— Стрелять надо, говорю!
— И расстреляем!
— Что вы несете, какой расстрел? Как мы его аргументируем? Турчин, скажите им хоть вы…
— Я не винова-а-ат, помилуйте…
— Заткнись, сволочь!!! — негодующие голоса Блюхера, Чубаревой и Бородина слились в один рев.
Лекса в общей перепалке не участвовал, он просто пытался сообразить, как так получилось. Он сильно сомневался, что кто-либо в здравом уме и памяти решился позариться на китаянку. Особенно на такую, как Сюли. Тем более, что перед отбытием всех строго проинструктировали под роспись — никаких амурных шашней с аборигенками.
Сомнения в умственных способностях Пинхасовича возникали, но совсем дебилом он не выглядел. Поэтому все смотрелось, как банальная подстава. Во-первых: все случилось очень вовремя: в то время, когда советское руководство находилось на острове, а во-вторых — фигурантом скандала оказался главный недоброжелатель Алексея. Теперь у генерала Чан Кайши находились все козыри в руках. И он мог спокойно давить на советских товарищей, чтобы получить желаемое.
Лекса встал, подошел к Пинхасовичу и пальцами оттянул ему веко — очень ожидаемо зрачок оказался сильно расширенным.
— Чем обдолбился? Опиум?
Коминтерновец отпрянул в угол и быстро замотал головой:
— Нет, вы что! Нет-нет… я просто глоточек настойки… чтобы расслабиться…
— Где взял настойку?
— Купил в городе… в лавке… но я ее пил уже, но… но… — коминтерновец начал сильно заикаться. — Я уже пробовал ее раньше, но такого не было никогда… я ничего не помню! Правда! Все в тумане… да вы ее видели? Чтобы я на нее полез? Меня невеста в Москве ждет. Красива-а-ая… — он всхлипнул, давясь соплями.
У Алексея еще больше укрепилось мнение, что Пинхасовича подставили. В бутылку с настойкой могли просто помешать какое-то адское зелье, так как комнаты политсоветников не закрывались. А насчет зелий китайцы всегда были большие мастера.
— Сука! — опять громыхнул Блюхер. — Вы понимаете, что случится, если эта хрень дойдет до командования?
Судя по тяжелому молчанию и напряженным лицам, все это прекрасно понимали. Из всех присутствующих только Алексей мог чувствовать себя сравнительно спокойно, потому что к категории руководства миссии точно не относился.
Алексей воспользовался молчанием и тихо сказал.
— Все осложняется тем, что вот этот субчик, вдобавок склонял командиров к написанию доносов на меня.
Коминтерновец хотел возразить, даже открыл рот, но не издал ни звука и просто с лязгом зубов закрыл его, с ужасом уставившись на Лексу.
— Что? — опять заорал Блюхер, с ненавистью смотря на Бородина. — Это уже полное безобразие! Не позволю порочить моих лучших командиров! Как это понимать?
Алексей с трудом сдержал улыбку, Чубарева едва слышно хохотнула, а Бородин побледнел так, что Лекса начал побиваться, что его хватит инфаркт.
— Меня заставили… — всхлипнул Пинхасович. — Я не хотел, честное пролетарское! Меня вынудили…
— Кто? — зловеще прищурившись, спросил Бородин. — Кто, тебя, сука, заставил?
Пинхасович испуганно стрельнул на него глазами и промямлил.
— Еще дома…
— Кто, мать твою? — в голосе Бородина прозвучали странные нотки, словно он приказывал не говорить.
— Обещали протекцию, взамен надо было документировать любую оплошность товарища Турчина. Только документировать. Но ничего не получалось задокументировать, вот я и подумал, что он останется недоволен. Оттого и давил на… командиров. По глупости, простите, пожалуйста! Больше не повторится…