Разодетая в черное в стиле вамп молодая дама рядом с ними, поджала накрашенные кроваво-красной помадой губки, наморщила свой немалый носик и слегка хрипловатым, умудренным голосом веско изрекла:
— Дети мои, помните: все приятное в наше время либо вредно, либо аморально, либо ведет к ожирению!
Все опять радостно заржали.
— Хватит ржать, аки лошади строевые, прости господи… — томно заявила третья девушка и грациозно махнула длиннющим мундштуком с тоненькой сигареткой. — Эй, человек, еще шампанского! У меня сегодня настоятельное желание надраться…
Эта выглядела надменно и величественно, словно дама из высшего света, на симпатичном личике она старательно строила презрительное и циничное выражение, но в глазах просто плясали чертенята.
А Лекса…
Он, вообще, чувствовал себя, словно попал в сказку.
И не мудрено.
Рядом с ним сидели его любимые актрисы.
Рина Зеленая!
Фаина Раневская!!
И Татьяна Пельтцер!!!
Вот только все они сейчас были неимоверно молоденькие, но все такие же неимоверно харизматичные и очень узнаваемые. Лекса смотрел на них и видел своих, еще с детства любимых персонажей. Мудрую черепаху Тортиллу из «Приключения Буратино», обаятельную миссис Хадсон из «Шерлока Холмса», Федосью Ивановну из «Формулы любви», миссис Попитс из «Трое в лодке не считая собаки», Мачеху из «Золушки» и феерически характерную Лялю из «Подкидыша»…
За время своего попадания Алексей уже насмотрелся на очень большое количество исторических личностей, но вот эта встреча почему-то тронула его больше всего.
Правда, Зеленой, Раневской и Пельтцер количество знаменитостей не огранивалось. Рядом за столиком в одиночестве скучал кудрявый парень, на смазливой, хмельной роже которого отражалась прямо вселенская печаль и адские терзания. А чуть поодаль, тоже один, восседал здоровенный и брутальный мужик с угрюмой физиономией. Сергей Есенин и Владимир Маяковский, соответственно. Оба персонажа неспешно потягивали пивко, изредка не очень приветливо косились друг на друга, а на остальную публику почти не реагировали.
Но Лексу оба поэтических гения не впечатлили и на половину так, как увлекли Рина, Татьяна и Фаина. Тут сказались личные предпочтения, поэзию он не любил и не понимал, а советские фильмы просто обожал.
К слову, Гуля чувствовала себя в компании актрис совершенно своей, очень свободно и непринужденно, да и они сами приняли ее, как закадычную подружку. Они все вместе дружно язвили по поводу других представительниц женского пола в зале, обсуждали мужчин, хохотали, и вообще, весело проводили время. И главное, Гуле все это явно нравилось. Лекса сразу же поклялся терпеть до последнего, чтобы жена оторвалась всласть.
И попутно исподтишка любовался своей ненаглядной. В своем скромном бархатном платье-баллоне с муаровыми вставками и прической боб с коротенькой челкой она выглядела неимоверно загадочно элегантной и экзотически красивой.
Семка тоже не терялся, напропалую балагурил, рассказывал сомнительные, пошловатые байки, но, они, на удивление дамам заходили, вызывая вспышки хохота. Впрочем, скорее всего, не из-за художественной ценности баек, а из-за опустевшей уже пятой литровой бутылки крымского брюта.
Неожиданно сквозь гул в зале пробился оглушительный заунывный хрип:
— Язык поганый, агарянский, индо-какой-там-прагерманский…
Лекса с перепуга вздрогнул, помянул кобылу и уставился на сцену, с которой вещал какой-то тип крайне подозрительной наружности.
— Китайской грамоте подобный, всеевразийски несъедобный; теперь еще американский,
всё — соловьиный, басурманский… — продолжил завывать поэт, совершая хаотические экспрессивные пассы руками и перебирая хилыми ножками
— В армию бы тебя, убогий, — едва слышно сочувственно выдохнул Лешка. — Там у тебя живо просветление в мозгу наступит…
Подобную публику он считал блаженными, но, в целом, особо не порицал. Каждый с ума сходит по-разному, хотя, в армии, все-таки, быстро бы сделали человека из любого поэта.
Но стихи неожиданно вызвали в зале бурный эффект, публика одобрительно заревела, даже Есенин с Маяковским вяло несколько раз хлопнули в ладони.
— Извини, дорогая, но я прямо таки любуюсь твоим мужчиной… — неожиданно томно проворковала Раневская, пристально рассматривая Алексея. — Какой типаж! Какая стойкость! Смотрите, девочки, ему до усрачки здесь не нравится, но сидит, даже глазом не поведет!