— Только не ломай ему ничего, родной, — Гуля ободряюще улыбнулась.
Собственно, на этом все сомнения и испарились. В самом деле, какая разница, басмач, бандит или поэт? Тем более, жена одобряет.
Алексей встал и тоже вышел, но при этом твердо решил не усугублять. Ну, то есть, обойтись без средних и тяжелых телесных повреждений. И даже легких, по возможности.
Есенин встретил его в пустом фойе перед туалетами. Вход в кафе был закрыт на увесистую цепь, а пожилой швейцар в потертой ливрее мирно храпел на стульчике рядом.
— Муж, любовник? Жалко тебе… — поэт развязно толкнул Лексу в грудь раскрытой ладонью. — Пусть прикоснется к прекрасному, порадуется…
Лешка нешуточно охренел и машинально пробил Есенину в «фанеру». Несильно, чтобы только в чувство привести, но в ответ, тут же прилетела размашистая, но очень быстрая, вполне рабочая двойка.
Драться поэт явно умел.
Алексей едва успел прикрыться локтями, ну а потом, ничтоже сумняшеся, вылетел коленом Есенину в грудь, благо позиция позволяла.
Раздался глухой стук, поэт громко икнул, влепился спиной стену, сполз по ней на пол и застыл, со свистом втягивая в себя воздух широко раскрытым ртом.
В глазах у него застыло искреннее удивление.
— Ну что ты, в самом деле… — так же искренне огорчился Алексей. — Дыши, дыши…
Уже совсем собрался поднять гения с пола, как позади, совершенно неожиданно, раздался возмущенный рев.
— Чта-а, сука, брата-поэта лупить?!!
Лекса резко развернулся и увидел несущийся ему в голову по широкой дуге здоровенный кулачище.
Кулачище Маяковского. Как он оказался в фойе, так и осталось неизвестным.
Лешка от еще большего охренения среагировать не успел. К счастью, второй мастер рифмы слегка промахнулся, кулак скользнул сверху вскользь по волосам, Маяковский провалился, но не растерялся и тут же, рыча как медведь, вцепился в Лексу, пытаясь завалить его на пол.
— Ну, етить, в кобылью печенку… — Лешка еще больше огорчился, поддался слегка, потом швырнул поэта через бедро, а когда тот попытался встать, всадил и ему колено в грудь.
Через мгновение на полу рядышком застыли уже два гения, удивленно пялясь на Лексу.
— Будем продолжать? — Алексей присел перед ними. — Ась?
Маяковский и Есенин неохотно качнули головами.
— Тогда будем мириться! — обрадовался Лешка. — В самом деле, не чужие же?
— Поэт? — Маяковский недоверчиво повел бровью. — Почему не знаю? Чьих будешь? Имажинист? Футурист? Карамзинист?
Лекса едва не расхохотался, встал и с чувством продекламировал, отмахивая рукой.
— Тихо в лесу, только не спит барсук, яйца повесил, повесил на сук, вот и не спит барсук! Еще про лису могу…
Оба поэта дружно заржали.
— Пушкинист, значит, шельма!
Лекса помог им встать.
— Чего задрались? — уже мирно поинтересовался Маяковский, потирая грудь. — А больно бьешь, зараза…
— Да так, — спокойно объяснил Лешка. — Поспорили по поводу этих, как их там… имба и хорея, вот!
— Имба? — поэт иронично хмыкнул. — Ааа, из-за бабы, небось? — быстро догадался он. — Ну, этот может…
— Идите в жопу! — обиженно огрызнулся Есенин. — Я не хозяин моим чувствам. Ты это… Повинен, попутал немного…
— Допутаешься ты когда-нибудь… — фыркнул Маяковский.
— Сам хорош! — взвился Есенин.
— Чего, а по морде?
— Сам получишь…
— Тихо, тихо, — Лешка поспешил успокоить поэтов. — Идем, с меня шампанское.
— Мещанство, везде пошлое мещанство, — тяжело вздохнул Есенин. — Ну, идем, что ли…
— Я по пивку, — скромно заметил Маяковский. — Отхожу от вчерашнего, миль пардон.
— Не вопрос…
Неожиданно сквозь двери в фойе пробился яростный рев, гул и треск.
— Ну, нихрена себе! — в один голос с поэтами ахнул Лешка и ринулся обратно в зал.
А в зале…
Вот честно, такого Алексей себе не мог представить, даже в страшном сне.
Дрались все. Вернее, все, кроме Луначарского. Нарком так и сидел за своим столиком, через пенсне благосклонно и с интересом взирая на побоище.
Даже на сцене увлеченно тузили друг друга два непонятных персонажа, а их обоих, в свою очередь охаживал похожей на древко от знамени палкой, третий.
Семка жестко схлестнулся с матросами, Гуля с Татьяной и Риной в шесть рук без особого успеха колотили какую-то ревущую белугой жирную толстуху, превышающую их всех вместе по габаритам ровно в три раза. А Фаина, виртуозно матерясь, одной рукой отгоняла от подружек стулом других баб, а второй свирепо тягала за волосы крашенную пергидролью еще одну девицу.