Лекса переглянулся с Маяковским и Есениным.
И сразу понял, утром ему будет очень стыдно…
Глава 20
Еще до того, как Лекса вступил в бой стало ясно, что творческая богема жестко схлестнулась с остальной частью посетителей: нэпманами, криминалом и матросиками. Собственно, вопрос кого поддерживать, не стоял — конечно же, своих. К классово чуждым нэпманам Лекса точно себя не относил, так что в категорию своих автоматически попали блаженные, то есть поэты и им сочувствующие.
Но драться пришлось всерьез, в полную силу — противники оказались на редкость боевыми и тертыми, а половина изнуренных алкоголем и поэтическими прениями соратников, представляли собой весьма сомнительную боевую ценность. Хотя в энтузиазме и боевом пыле поэтам отказать было нельзя.
Победа уже была не за горами, но тут прозвучал хорошо знакомый опытным хулиганам и прочим дебоширам клич:
— Шары, мусора!!!
Прикатившая на грузовичке родная рабоче-крестьянская милиция с дружинниками приступила к делу удивительно профессионально. Все входы и выходы быстро перекрыли, парочке никак не хотевших угомониться бойцов прострелили ноги, на остальных умеренно и гуманно воздействовали прикладами и кулачищами, на этом, собственно, битва и прекратилась. А дальше, прямо в кафе, начался деловитый процесс, так сказать, отделения зерен от плевел.
Лекса уже приготовился к перемещению на цугундер и категоричному порицанию со стороны начальства после освобождения, но тут вступил в дело товарищ Луначарский. Алексею даже показалось, что он специально дожидался прибытия милиции, чтобы сыграть свою роль. Как очень скоро выяснилось, нарком водил знакомство и с сотрудниками правопорядка, так что никаких осложнений не возникло. Алексея, Семку, Татьяну, Рину и Фаину, вместе с Маяковским, Есениным и еще несколькими поэтами сразу отделили от остальных и после краткого матерного напутствия отпустили. К слову, от наркома в адрес комполка Турчина порицаний вообще не случилось, Луначарский даже обрадовался, что его встретил.
Лекса возликовал и уже приготовился слинять с Гулей от греха подальше домой, но тут, опять прозвучала роковая фраза.
— А у нас дома есть бутыль виноградного самогона, мешок яблок и окорок… — невинно пропищала Рина Зеленая. — Мой чертушечка из командировки притащил… — она без особого успеха попыталась приладить оторванный рукав к платью. — Здесь недалеко, на углу Кузнецкого моста и Большой Лубянки…
Раздался восторженный вопль:
— Гип-гип, урааа!!!
Нарком просвещения по-отцовски добродушно вздохнул:
— Как дети, право слово. Только я вас умоляю, не задирайте больше никого по пути…
Гуля цепко ухватила за локоть мужа и потащила за остальными. Отказываться от самогона, яблок и окорока она точно не собиралась. Очень неожиданно, товарищ Луначарский — тоже. Он потопал прямо во главе процессии.
Лекса, как единственный в компании трезвый человек, пришел в ужас, но деваться уже было некуда.
В общем, очень скоро все оказались в небольшой, но уютной квартирке. Импровизированный квартирник происходил чинно и патриархально: все манерно квасили самогон, словно столетний коньяк, закусывали яблоками, а Маяковский и Есенин читали свои стихи, изредка беззлобно переругиваясь. Семка захмелел, жаловался на жизнь Лешке и порывался уйти в поэты.
А Лекса…
Комполка Турчин решил воспользоваться моментом, утащил Луначарского на кухню и, фактически ультимативно, довел до наркома свои идеи о реформе народного образования в помощь Рабоче-крестьянской армии. На удивление, нарком проникся почти сразу и пообещал свое горячее участие.
А еще, у них произошел один очень интересный диалог.
— Видишь, Алексей Алексеевич, — Луначарский показал взглядом на дверь. — Талантливые ведь, шельмецы, настоящее достояние страны. Какой бы из них получился рупор народа и партии! Золотой! Но… — он тяжело вздохнул. — Горят, как мотыльки у лампы. Боюсь, сгорят совсем. Плохо все закончится, очень плохо. Из-за своего творческого бунтарства, чертова декадентства, они уже начали противопоставлять себя… — он еще раз вдохнул. — Обществу и государственной идеологии. И даже на личности порой переходят, стервецы. И защитить я их уже не смогу. И бабы их еще, сучье племя, простите. Да они и без баб сами себя легко разрушат. Что делать с ними, увы, не понимаю…