Не раздеваясь, не сбрасывая ботинок, он завалился на кровать поверх белоснежного одеяла и сунул в зубы сигарету. Курил без всякого удовольствия, не удосуживаясь даже сбивать пепел. Тот сам опадал серыми хлопьями. Короткий окурок Михаил Изидорович вбросил в стеклянную вазу на прикроватной тумбочке и смотрел, как дым тонкой извивающейся струйкой парит над ней.
«Идиот, – подумал олигарх, – нельзя недооценивать противника, иногда он действует не топорно, а изобретательно».
Хайновский прикрыл глаза и погрузился в тревожный сон. Но даже в этом состоянии его мозг не отдыхал.
Охранники не решались зайти в дом. Порфирьев молча сидел в джипе, курил одну сигарету за другой, в горле уже першило. У ворот особняка остановился белый «Мерседес». Водитель не выходил, терпеливо ждал, когда ему откроют.
– Яша Цирюльник пожаловал, – беззлобно пробасил Порфирьев и махнул рукой, давая знак, чтобы охрана открыла ворота.
«Мерседес» ловко припарковался между джипами. Из него выбрался невысокого роста коренастый мужчина пятидесяти лет, грустно улыбнулся Порфирьеву.
– Миша дома? – как-то очень уж по-домашнему поинтересовался он.
Порфирьев вместо ответа указал взглядом на окна спальни второго этажа. Яша Цирюльник был давним приятелем Хайновского, еще в советские времена, двадцати трех лет от роду, он «свинтил» на Запад по еврейской линии, сумел неплохо подняться. Его состояние, конечно, не шло ни в какое сравнение с сегодняшним состоянием Михаила Изидоровича, но зато нужными связями Цирюльник оброс. Он обладал удивительным даром располагать к себе людей. Каждому, с кем он говорил, казалось, что всю свою жизнь Цирюльник шел только к тому, чтобы перекинуться с ним парой ничего не значащих слов.
– Я сам поднимусь к нему, – Яков сокрушенно покачал головой.
Он шел по лестнице, ступая почти бесшумно, хотя специально и не старался, просто привык так передвигаться, толкнул плечом дверь в спальню, неодобрительно поцокал языком, разглядывая этикетку на оставленной у открытого бара бутылке. Хайновский похрапывал на кровати. Цирюльник присел рядом, тронул Хайновского за плечо. Олигарх, не просыпаясь, попытался отмахнуться.
– Мужчина, – требовательно произнес Цирюльник, – просыпайтесь. Проспите свою остановку, и на конечной вас заберет милиция.
Последние слова Хайновский выслушал уже с открытыми глазами.
– Не смешно, – тихо произнес он, оторвал голову от подушки и подал гостю теплую со сна руку.
Пожатие было вялым и почти безжизненным.
– Миша, Миша… Сколько раз я тебе говорил и в детстве, говорю и сейчас – не забирайся высоко, больно будет падать.
– Советы раздавать легко, – Хайновский приподнялся на локте и потер лоб ладонью.
– И самое странное, что даже хорошим советам никто не следует, – Цирюльник поводил ладонью перед глазами Михаила Изидоровича, словно проверял, жив ли тот.
– Вижу, что знаешь, – криво ухмыльнулся Хайновский, – сочувствовать мне не надо.
– Я не только знаю, но и с нужными людьми уже переговорил.
В глазах олигарха на мгновение зажегся огонек надежды, но тут же погас: если бы вести были утешительными, Яков не стал бы тянуть с ними.
– Не спешишь, значит, все плохо. Долго подготавливаются только к сообщению о смерти.
– Не знаю, что было в твоем портфельчике, и знать не хочу, Миша.
– Козырная карта там была, – вздохнул Хайновский.
– Меня моя покойная мама всегда учила: «Яша, не набирай больше, чем тебе надо. В гробу карманов не делают, деньги на тот свет с собой не унесешь».
– А еще твоя мама любила говорить, что если еврейский парень пьяница, то это большая беда, а если – дурак, то это уже национальная трагедия. Золотая была женщина. – Хайновский сел на кровати и помотал головой, прогоняя остатки сна.
– Теперь твоей козырной картой тебя и прихлопнут.
– Если приехал, чтобы сообщить это, то не стоило и дергаться.
Цирюльник мелко засмеялся, похлопал Хайновского по спине.
– Плохие новости, я с людьми переговорил: если что, Швейцария тебя русским выдаст. И теперь, как я понимаю, ты свои акции продать не сможешь. Вернее, их никто за настоящую цену не возьмет. Вот если бы ты в свое время не пожалел деньги в телеканал вложить или хотя бы стоящую газетку финансировал, из тебя бы мигом борца за свободу слова слепили. Сидел бы в Швейцарии или в Британии, фиги бы Кремлю через границы показывал бы. А так тебе в Москве договариваться надо, лучше сам все и отдай. На свободе зато останешься.
– Выпьешь? – Хайновский замер у бара.
– Нет. И тебе не советую.
– Я еще повоюю.
– Отвоевался. Хотя… Месяца полтора тебя еще не тронут, побоятся крупных инвесторов спугнуть. Пока не подпишут новый контракт по строительству нефтепровода, никто не дернется.
– Это точно? – обернулся Михаил Изидорович.
– Точнее не бывает.
Хайновский глядел на приятеля, которого не видел вот уже полгода. Яша совсем не изменился, такой же, как и прежде, улыбчивый, довольный жизнью.
– Хорошо выглядишь, – вынужден был констатировать Михаил Изидорович.
– Не жалуюсь. Нервы у меня в порядке, если и случаются неприятности, то лишь из-за таких, как ты.
Прозвучало это обидно, но справедливо.
– Твоя беда в том, что ты неправильно живешь, – усмехнулся Цирюльник, – хапаешь все, что только идет в руки, боишься упустить хоть копейку. Тебя поздно учить, жизнь свою ты уже сделал. Я же с самого начала, как только большие деньги в руки пошли, понял другое. Поначалу обидно было, но время доказало, что я прав. Заработал я свои первые десять тысяч рублей еще при Советах. Бандюганам пришлось отстегнуть, чиновникам взятки раздать, милиции. И осталось у меня две с половиной тысячи. Плакать хотелось. А потом я подумал – чего плакать? Две с половиной тысячи остались, не в убыток себе сработал. Так потом и жил, не жалел с деньгами расставаться, если по-другому не выходило.
Хайновский вздохнул:
– Не умею я так.
– Про это и разговор веду. И еще. Это уже больше моральное удовлетворение, – Цирюльник полез в карман, вытащил конверт, из которого торчала фотография, – никого из байкеров не задержали, словно растворились они в воздухе, но одну свою девицу они «позабыли». Бросили без денег. У нее фотоаппарат-«мыльница» с собой был. На память снимки щелкала. Посмотри.
Фотография задрожала в руке Хайновского.
– Это он, я его хорошо запомнил, хоть и видел мельком. Сколько за нее хочешь?
На фотографии, сделанной из-за ржавого каркаса транспортера, стояли Курт и Бондарев. Главарь байкеров целился из пневматического пистолета в пивную банку.
– Миша, Миша… не затем мы в одном дворе росли и в одних и тех же девушек влюблялись, чтобы я по мелочовке с тобой торговался. Возьми на память, я думаю, она в твоих руках больше пользы принесет, чем если ее передать швейцарской полиции.
– Не сомневайся, – глаза Хайновского уже приобрели осмысленное выражение.
– Таким ты мне больше нравишься. Что делать думаешь?
– Этого я тебе сказать не могу, – улыбнулся Михаил Изидорович, – что знают двое, знает и свинья. Но мало ублюдкам не покажется.
– Я бы на твоем месте войну не начинал.
– Меня в угол загнали, – олигарх смотрел в хитрющие глаза друга детства.
– Таким, как мы, здесь лучше. Тут богатыми рождаются, потому и уважение к деньгам есть. А в России богатыми назначают. Как назначили, так и разжалуют.
– Как ты на бабенку байкеров вышел?
– В полиции подсказали, – Цирюльник потер пальцами воздух, будто в них была зажата невидимая купюра, – искать байкеров они не станут. Претензий к ним, кроме нарушения правил дорожного движения, не имеется.
– Сведи с бабенкой.
– Тогда поехали. Я ее специально для тебя придержал.
– С чего ты, Яша, такой добрый ко мне?
– От судьбы откупаюсь. Сделай доброе дело, и тебе зачтется.
Николай Порфирьев тут же подобрался, когда на крыльце особняка появился хозяин.