Лена прошлась из угла в угол, размахивая руками, как на школьной физзарядке, которую, кстати сказать, она терпеть не могла. Оказывается, эти упражнения действительно помогают взбодриться, подумала она.
И тотчас ощутила чувство голода.
Оно, это чувство, росло и крепло и в конце концов выросло до необыкновенных размеров.
Когда человек голоден, он не может думать ни о чем ином, кроме как о еде.
Чтобы отвлечься, Лена пыталась припомнить самые романтичные сцены из романа Джоанны Бредсфорд, однако даже мужественный Сирилл теперь казался ей скучным, бледным и неинтересным.
Не о его щедрых любовных ласках, столь живо описанных романисткой, мечтала теперь она. Перед ее мысленным взором возникали другие картины: блюдо с фаршированной рыбой, графин с оранжадом, свежая клубника со взбитыми сливками и прочие яства, упомянутые мисс Бредсфорд в сцене скромного ужина девственницы Мишель и ее страстного друга в небольшом придорожном ресторанчике на берегу ласкового моря.
Лена могла бы поклясться, что вместе с шумом волн и криками чаек она слышит жаркое шкворчание масла на раскаленных сковородах и дивные запахи экзотической южной кухни, столь издевательски звучавшие и благоухавшие в пустой и темной комнате.
Да что там обливающийся соком поросенок! Теперь Лена не отказалась бы и от опостылевшей яичницы с салом в исполнении Федора Ивановича, не говоря уже о завтраках матери.
Подойдя к двери, она прислушалась.
Ей показалось, что издалека доносятся смутные звуки — то ли шум воды, то ли человеческая речь — разобрать было невозможно.
Не долго думая Лена решительно заколотила в дверь кулаком.
Никакого ответа.
Тогда, повернувшись к двери спиной, она стала с размаху стучать каблуком.
Получилось громко и весьма убедительно.
Лена так увлеклась, что не услышала приближающихся шагов, и лишь лязг засовов заставил ее отпрыгнуть в сторону.
— В чем дело? — рявкнул грубый мужской голос.
— Вы кто? — от неожиданности выкрикнула Лена.
— В чем дело, спрашиваю?
— Есть охота. Ужин будет?
— Какой тебе ужин в четыре часа? Спи.
Дверь захлопнулась так же внезапно, как и отворилась.
Лена растерянно глядела перед собой. Четыре часа — ночи или дня? Какой сегодня день? Что это все означает, в конце-то концов?
Она не раз читала в приключенческих книжках, как узники подземелий теряют счет времени и медленно сходят с ума, но никак не могла подумать, что окажется на их месте.
Теперь она представила совсем другую картину — ее, дряхлую, иссохшую, со спутанными волосами и безумным взглядом, выводят на солнечный свет, — точь-в-точь, как персонажа из книжки про остров погибших кораблей. Вокруг собирается толпа. Женщины плачут от жалости. Мама падает в обморок…
Картина выглядела столь живо, что у Лены навернулись на глаза слезы.
Она вообразила белую больничную палату, родственников и знакомых, окруживших смертное ложе, и себя, возлежащую на высоких подушках и слабой рукой благословляющую всех.
«Доченька, — рыдает Федор Иванович, — не казни, что не разрешил маме купить тебе в прошлом году платье с воланами и открытой спиной».
«Леночка, — заходится в слезах Клавдия, — прости за то, что послушалась папу и не купила это платье, а еще прости, что ругала за двойки и за то, что куришь. Кури на здоровье. Максим, дай ей сигаретку».
Брат трясущейся рукой протягивает умирающей пачку «Мальборо» и щелкает зажигалкой.
«Дежкина, — говорит Крыса, пряча красные глаза и дрожащие губы, — я ставлю тебе пятерку по всем предметам сразу. Посмертно».
«Ленка, — плачет Шевелева, — ты была права… ты самая красивая девчонка в классе!»
«Что мы будем без тебя делать?» — хором вопрошают мальчишки-одноклассники.
«Я так мечтал прокатить тебя на собственном «мерседесе», — восклицает Вовка Пучков, роняя скупую мужскую слезу.
«Больше никогда не буду подглядывать и доносить, — кается бабулька с балкона второго этажа, — вот те крест!»
На бледных губах умирающей возникает слабая улыбка. В последний раз затянувшись «Мальборо», она обводит собравшихся туманным взором и говорит…
— Жри!
Лена вздрогнула, возвращенная окриком из своих видений.
В приотворившуюся дверь чья-то рука втолкнула алюминиевую глубокую миску, и дверь вновь захлопнулась.
На ощупь девочка отыскала миску и нашла в ней ложку.
Каша была преотвратной на вкус, но это все-таки была каша, настоящая еда.
Торопливо, будто боясь, что кто-то отберет скудное кушанье, Лена принялась ее есть.