— Да разве дело в плаще?
— А в чем?
— В том, что лежало в кармане.
— А что лежало в кармане?
— Я не знаю! — Клавдии хотелось завыть волком от досады. — Но что-то должно было лежать, какой-то важный документ.
— Лично я заметила только кусочек шоколадной обертки, совсем не похожий на документ, а уж тем более важный.
— Кусочек обертки? — встрепенулась Дежкина. — В кармане лежал кусочек шоколадной обертки?
— Не-a, не в кармане, а за подкладкой. У тебя в кармане вот такущая дыра была.
— Где он?
— Выбросила…
— Куда?
— В окно…
Понедельник. 23.01–00.00
Уже второй час под окнами, выходившими во двор, при вялом свете уличного фонаря велись отчаянные поиски. Вернее, Ленка стояла поодаль и, сгорая от стыда (прохожие оборачивались в их сторону), наблюдала, как ее мать, пригнув голову к земле, ползает на коленях под кустами.
— Ма, сдалась тебе эта бумажка!.. — поеживаясь от холода, ныла девчонка. — Хватит, ма, пошли домой. Все равно ни черта не видно.
— Много ты понимаешь, — отозвалась Дежкина. — Ты иди, а я еще здесь чуток поищу. Иди-иди, спать пора.
— Да нет уж, буду группой поддержки. Только не понятно, зачем ради какой-то хрюкалоны все колени себе стирать?
— Следи за дикцией, — наставительно произнесла из кустов Клавдия. — У тебя во рту каша.
— Ничего не каша…
— Я, например, абсолютно ничего не расслышала. Хрю… что?
— Хрюкалона, — повторила Ленка.
— Это что? Новое неприличное словечко?
— Уж не знаю, приличное или неприличное, тебе видней.
— Мне?
— На бумажке было написано — «Хрюкалона». Я и запомнила, потому что это — маразм. У меня память хорошая на всякие маразмы.
Кусты зашевелились. Сначала над голыми ветками появилась голова Дежкиной, а вслед за головой и сама она. Все ее движения были замедленны, как в кино, когда бег лошадей красиво показывают. Она несколько раз безмолвно открыла и закрыла рот, прежде чем потрясенно произнесла:
— Ты прочитала написанный на бумажке текст, запомнила его и до сих пор молчала? Я как каторжанка ползаю тут на карачках, а ты смотришь на меня и молчишь?
— Ma, откуда мне было знать? — Лепка была потрясена не меньше матери. — Ты ж нормально не объяснила…
— Ну-ка повтори!
— Ты ж нормально не объяснила…
— Слово повтори, бестолочь!
— Хрюкалона.
— Точно? Ничего не напутала?
— Чтоб мне провалиться!
«Хрюкалона… Хрюкалона… — судорожно соображала Клавдия. — Что бы это могло быть? Город? Деревня? Поселок? Река? Гора? Озеро? Имя? Фамилия? И какое эта Хрюкалона имеет отношение ко всему тому, что начало происходить два дня назад?»
Вернувшись домой, Дежкина первым делом отыскала на книжной полке энциклопедический словарь и раскрыла его на букве «X».
Хрусталь, Хруцкий, Хрущаки, Хрущев, Хрущи, Хрущов, Хрюкин… Дальше следовало — «Хряк». О Хрюкалоне никаких упоминаний не было.
«Завтра же сбегаю в библиотеку, в справочниках покопаюсь, вот только читательский билет нужно отыскать», — решила Клавдия, но тут же вспомнила, что до сих пор еще не вернула сборник стихов Маршака, взятый ею несколько лет назад, когда Ленка ходила в четвертый класс. Теперь книжку вряд ли дадут.
А в это время Федор сидел на кухне и умиленно наблюдал за тем, как его сын колдует над компьютером. Максима немного стесняло присутствие отца, но внешне это никак не выражалось. Не прогонять же его, в самом деле. Пусть торчит, лишь бы не мешал.
— В наше время таких штуковин не было, — Федор украдкой оглянулся на дверь и мгновенно опрокинул в себя очередную рюмашку.
Как ни странно, от выпитого шепелявость Федора куда-то пропала.
— Не было… — не отрывая взгляда от мерцающего монитора и увлеченно перебирая пальцами по клавиатуре, согласился с отцом Макс.
— Мы все больше голубей гоняли по крышам да в подкидного с дворовыми ребятами до одури, — у Дежкина-старшего обычно увлажнялись глаза, когда он начинал вспоминать босоногое детство. — Прибегали после школы и сразу на чердак, в подкидного. Нет, не на деньги. На щелбаны. Вот так, зажимаешь в руке колоду и по кончику носа р-р-раз, р-р-раз! Знаешь, как больно?
— Знаю-знаю, — автоматически отвечал Максим, вынужденный выслушивать эту историю в тысячный раз.
— Родители, конечно, ругались, но разве нас, пацанов, загонишь домой. — Федор опять потянулся к спиртному, но сын опередил его, отодвинув бутылку на другой, недосягаемый для отца угол стола. — Это теперь молодежь закрывается в своих каморках, совсем воздухом не дышит. Вот тебе, родной, почему бы в футбол со сверстниками не погонять, а? Гляди какой момон себе отрастил! Стыдись!