Рудаков буркнул:
— А что я такое сказал!
Пурга поднялся:
— Молодой человек! Вы где находитесь?
— Я извиняюсь, Артем Семенович.
Ушаков заканчивал свое выступление.
— А выводы мои… выводы мои самые хорошие, — добавил Ушаков.
Слова попросила Мария Емельяновна, председатель артели «Красный металлист», полная женщина с добрым настороженным лицом.
Все время предупреждая, что она будет говорить «коротенько» и что она не стесняется «резать правду в глаза, только не обижайтесь, товарищи!», Мария Емельяновна сказала, что у нее такое мнение: надо прислушаться к тому, что говорил товарищ Чирков. Их девчата, из «Красного металлиста», тоже принимали участие в рейдах. На чугунолитейном заводе тоже были. И хотя горком партии и вынес правильное решение, но нужно ли было девчат из артели отрывать от своих собственных дел…
— От каких дел? — не вытерпел Картавых.
— От своих собственных, — повторила Мария Емельяновна, — от нашей организации. Ведь что теперь получается: то к нам прибегают молодые люди из артели «Красный швейник», то из «Ударника». Дела у них какие-то, советы. В горкоме партии говорят о руководстве, а они, если коротенько сказать, такую бурную деятельность развили, что за каждым и не уследишь. Мало ли чего могут натворить?
Второй секретарь Мамонтов возразил Марье Емельяновне: «Разве нашим комсомольцам обязательно нужна нянька?»
Пурга слушал, хмурясь, но хмурился он одними бровями: лицо оставалось светлым.
Молчал, ероша волосы и с любопытством глядя на Марью Емельяновну, Русаков, прилетевший на бюро из Озерной на самолете.
Председатель горисполкома Василий Кириллович Шибутов аккуратно выбил трубку и попросил у Пурги разрешения выступить.
Шибутов сказал, что Марья Емельяновна напомнила ему иных деятелей, которые комсомолом пытались руководить при помощи веревочек: одну дернут — чтобы училась молодежь, другую — чтобы «решала производственные вопросы». Шибутов говорил, словно нанизывая на один стержень, легкие, непринужденные и в то же время какие-то особенно значимые слова — о том, что в наше время немыслимо и предположить, чтобы комсомольцы видели свет не дальше собственного окошка, хоть и глядит это окошко из учреждения, а не задернуто тюлевой домашней шторой. О Борисе Исмаиловиче Шибутов просто сказал: «Борис Исмаилович чего-то тут хитроумное завернул… Ну, ему по молодости простительно». Закончив свое выступление мыслью о том, что комсомол не всегда прививает своим воспитанникам гордость, честность, что не со всей беспощадностью объявлена война мещанству, Шибутов очень подробно рассказал про несколько своих встреч с детьми, о том, что есть родители, которые бьют детей либо ведут себя друг с другом грубо, бестактно, нечестно. Дети невольно перенимают у них эти качества, пришедшие в советскую жизнь из старого мира. Шибутов спрашивал: «Разве справиться нам одним, скажем, старикам, без помощи молодежи с таким вот наследием?»
А Игорь вспомнил про Риту Зубкову, родители которой виноваты были в том, что не приучили дочь к труду, и думал: борьба за цельные души подростков, которые очень скоро придут в комсомол, за настоящую семью, с правильными отношениями между старшими и младшими, должна быть на первом плане и в теперешней боевой программе горкома комсомола.
Игорь заметил, как вытянулась, непрестанно записывая что-то в беспорядочные листки бумаги, лежащие у нее на коленях, Зоя Грач, как нечаянно взялись за руки Лена Лучникова и Толя Чирков. Посмеивался в усы Ушаков.
Вдруг Толя сказал:
— А что, членам горкома комсомола выступать можно?
— Что ж ты до сих пор молчал? — посмотрел на него Пурга.
А Чирков-старший покачал головой, снисходительно улыбаясь младшему брату.
Напрягся Игорь, поймав обеспокоенный взгляд Лучниковой.
От взбалмошного Толи всего можно ждать.
Толя начал задушевным голосом, очень напоминавшим брата:
— Замечаний много дельных. Спасибо… Только я — о выступлении Бориса Исмаиловича. Мне кажется, что Чирков не имеет прав судить о Соболеве так грубо и так безапелляционно! Рассуждать о чужих семьях легко! Особенно легко, если не задумываешься, имеешь ли ты на это право! А Чирков сам подает плохой пример нам, комсомольцам, в личной жизни.
Борис Чирков с откровенным, небывалым на его лице испугом смотрел на Пургу: почему Пурга разрешает компрометировать его, Чиркова? Самому Чиркову оборвать брата казалось неудобным, а Пурга по-прежнему молчал.
— Нас обвиняют в том, что мы, — на одном запале, как будто совсем не забирая в грудь воздуха, продолжал Толя, — занимаемся мелочами, лезем не в свои дела, устраиваем шумиху. Правда, главным образом обвинял нас в этом товарищ Чирков. Но что Борис Исмаилович называет шумихой? Наши рейды? То, что мы зовем в свои ряды товарищей? То, что мы добиваемся наказания для болтунов и взяточников, вот как это было на кабельном заводе? Очень жаль, конечно, что мы приносим беспокойство, но ведь это же для пользы дела.