Говорят, нельзя убивать. Говорят ещё, что министра можно убить, а революционера нельзя. Говорят и наоборот.
Я не знаю, почему нельзя убивать. И я не пойму никогда, почему убить во имя свободы хорошо, а во имя самодержавия дурно.
Помню, – я был в первый раз на охоте. Краснели поля гречихи, падала паутина, молчал лес. Я стоял на опушке, у изрытой дождём дороги. Иногда шептались берёзы, пролетали жёлтые листья. Я ждал. Вдруг непривычно колыхнулась трава. Маленьким серым комочком из кустов выбежал заяц и осторожно присел на задние лапки. Озирался кругом. Я, дрожа, поднял ружьё. По лесу прокатилось эхо, синий дым растаял среди берёз. На залитой кровью, побуревшей траве бился раненый заяц. Он кричал, как ребёнок плачет. Мне стало жалко его. Я выстрелил ещё раз. Он умолк.
Дома я сейчас же забыл о нём. Будто он никогда и не жил, будто не я отнял у него самое ценное – жизнь. И я спрашиваю себя: почему мне было больно, когда он кричал? Почему мне не было больно, что я для забавы убил его?
11 марта.
Фёдор кузнец, бывший рабочий с Пресни. Он в синем халате, в извозчичьем картузе. Сосёт с блюдечка чай. Я говорю ему:
– Ты был в декабре на баррикадах?
– Я-то? Я в доме сидел.
– В каком доме?
– А в школе, в городской то есть.
– Зачем?
– В резерве был. Две бомбы держал.
– Значит, ты не стрелял?
– Как нет? Стрелял. Так ты расскажи.
Он машет рукой.
– Да что… Артиллерия пришла. Стали в нас из пушек палить.